Я не лунатик. Но однажды ночью я обнаружил, что стою возле кровати и целюсь из «Сайги 410» в спящую жену.

Спала жена некрасиво, как и должны спать пьяные люди. Храпела, пускала тонкую слюнку через уголок рта. Свет уличного фонаря бликовал на её влажных распяленных губах. Она вернулась домой в начале третьего, перелезла через меня на место к стенке и провалилась в алкогольное забытье. А через некоторое время я нашёл себя стоящим над нею с ружьём.

Мне нравится выражение «нашёл себя». Оно снимает, хотя бы частично, ответственность. Если бы меня судили, я напирал бы именно на факт этой удивительной находки. Господа присяжные заседатели, сказал бы я, обратите внимание: всё получилось очень неспециально. Без умысла, сказал бы я. Но суда не будет, так что я не узнаю, как теперь принято обращаться к присяжным. И вообще, принято ли подсудимому к ним обращаться.

Когда я получил лицензию и купил ружьё, жена со смешком сказала: Chekhov's gun. Если бы я не прожил с ней пятнадцать лет, я бы не понял. Я понял, потому что пятнадцать совместных лет с театроведом не прошли для меня бесследно. Ей-то жизнь со мной далась намного легче. Не уверен, что она сможет хотя бы приблизительно рассказать об элементарной транскрипции белка. Для жены белок – всего лишь несъедобная часть куриного яйца. Жена ненавидит белок, не знает биохимии и не отличит дробь от картечи. Зато уж о вампиловских реминисценциях может рассуждать часами. А Чехова вообще сделала членом семьи, вместе со всем его пафосным барахлом вроде лунных бликов на бутылке, неспроста возникших ружей и прочего. Словом, жена послала намёк, но тогда я ещё подумал, что жизнь – это тебе, душенька, не театр.

«Сайгу 410» я покупал с прикидкой на будущее. С прицелом на будущее – сказала, похохатывая, жена. Она вообще смешливая. На вопрос, как дела, она могла ответить, что спасибо, отлично: завела себе собаку, любовника и будильник на шесть утра. Дальше жена наслаждалась эффектом мгновенного концентрического слабоумия собеседника. Концентрического – потому что мысли того начинали бродить по спирали собака-любовник-будильник. В попытке отсечь ненужное и выделить основное. Так это ей виделось – жена мне однажды очень подробно объяснила своё понимание. Потом я уже сообразил, что нет лучшего способа замаскировать правду, чем приткнуть её рядом с очевидным враньём. Можно поступать и наоборот – прятать за правдой ложь. Я сам этим пользовался. Например, говорил жене: люблю твои пирожки и вкусно поесть люблю.

Но про будущее. Я надеялся, что жена и сын заинтересуются спортивной стрельбой. Мы бы начали всей семьёй ездить по выходным на стрельбища. Сына я научил бы снаряжать патроны. Жена в полувоенных штанах и белой футболке выглядела бы крутой, как Сара Коннор. Тут-то и пригодилась бы «Сайга 410», лёгкое ружьё со слабой отдачей. Оружие слабых людей. Всё равно я планировал купить себе «Ремингтон». Когда я рассказал жене про «Рем», она ответила – хе-хе, дельное занятие, эти курсы машинописи. Ретро теперь в моде, сказала жена.

А у нас на стрельбища многие приезжают с домашними. Один парень работает с навороченным «Бенелли М4», пока его жена катает неподалёку младенца в коляске. Ребёнок в специальных наушниках мирно спит под грохот волын. Глядя на него, улыбаются даже суровые посторонние мужики в камуфляже. А я улыбаюсь, глядя на его маму, она ещё очень молоденькая с виду и тоже мне улыбается. Иногда она отходит от коляски покурить, и курит как бы застенчиво и с вызовом одновременно. Её вызов – вроде заряженного, но не взведённого ружья. Так, на всякий случай, если кто-то вздумает сделать ей замечание. Но у нас на стрельбищах мир и покой. Особенно после команды «отбой к мишеням». Дети постарше бросаются на огневую собирать тёплые, словно чуть живые, гильзы.

Жена ехать отказалась. Езжай, сказала, человечище, без меня на стрельбища. Тут сын влез: на гульбища. На пепелище, усмехнулась жена. Пастбище – сказал сын. Урочище (жена). Пожарище (сын). Гульбище (жена). Ага, закричал сын, ага, гульбище уже было! Ну ты умище, сказала жена с уважением. Силища, ткнул себя в грудь сын. А я пошёл на кухню развешивать дробь и порох. Магазинный патрон стоит тридцать рублей, а самодельный – семь. Жена с сыном приплелись следом чаёвничать, так что я снарядил патронов пять и бросил. От смеха постоянно ронял пыжи.

В какой-то момент, помню, у меня стала затекать рука. «Сайга 410», повторюсь, лёгкая даже с полным магазином, но я держал её на весу не минуту и не пять. Наверняка. За пять минут с рукой ничего бы не случилось. Так что я опустил ствол вниз, с упором на живот жены под толстым одеялом. С упором, но без давления, чтобы не разбудить. Я не хотел, чтобы жена проснулась. Мне надо было подумать. А если бы она проснулась, мне пришлось бы стрелять сразу. Бывают случаи, когда проще убить человека, чем объяснять ему, зачем ты держишь его на мушке.

Но иногда, если я неожиданно натыкаюсь на жену, мне удаётся увидеть другое её лицо. Такое расслабленное, вялое и грустное. Я не знаю, откуда взялась печаль, и чувствую бесконечную и беспомощную жалость. Жена сердится и кричит – какого ты вечно подкрадываешься, вечно шпионишь за мной! – хотя знает, что я просто очень тихо хожу. Это моя физиологическая особенность. Я обнимаю её, она начинает рыдать, потом просто скулит с подвыванием, бормочет, что вот бы ей умереть, умереть и всё, как тысячи людей умирают каждый день. А потом успокаивается.

Смеётся надо всем, до чего дотягивается, обещает мне когда-нибудь приехать всё же в стрелковый клуб, сыну обещает купить сеттера – только потом, потом, когда станет меньше загрузки.

Вдруг всё стало очевидным. Может быть, потому, что я окончательно проснулся. Я стоял с «Сайгой 410» над женой потому, что она всегда права. Она права даже в мелочах, даже когда заявляет, что чёрный цвет мне не к лицу. С её подачи я ношу блеклые рубашки и свитера и слушаю комплименты от сотрудников. Но вместе с нашим семейным Чеховым правота жены превращается в истину. Ружьё, сказали жена и Чехов, должно выстрелить. Желательно в человека.

Я вышел из комнаты, снял магазин, сложил приклад и убрал «Сайгу 410» в сейф. Потом в туалете объяснил нашему семейному Чехову, что он ошибся. Некоторые ружья годятся только для спортивных занятий. Я говорил шёпотом, потому что жена не одобряет нецензурную лексику. Мы же, говорит она, все здесь культурные люди. И, загадочно улыбаясь, прибавляет – из Екатеринбурга. Хотя к этому замечательному городу наша семья не имеет никакого отношения.

Жена любит поспать до полудня, но с похмелья, как водится, подскочила ни свет, ни заря. Её тошнило, болел живот, и всю субботу она прослонялась по дому кислая.