Она была такая девушка, что хана всему. Горбатая. И такая – не то, чтобы толстая, но плотная. Похожая на аккуратно набитый картошкой мешок. На круглом гладком личике – нежнейший румянец и глазки Одри Хепберн, заграничные такие очи. Плюс рот Памелы Андерсон. Плюс, натурально, горб.

Мы с другом Василием с неё угорали просто. Помню, сидим как-то у Сабантуя, кушаем водку с огурцом. А Сабантуй говорит:

- У меня новая секретарша. И это полный пиздец.

После чего тыкает в кнопки мобильного и говорит уже не нам:

- Любовь Петровна, доколе вас ждать?

И, натурально, минут через пять вваливается эта Любовь Петровна-Горбатая. Светит глазками, сияет младым атласным челом:

- Здравствуйте! Прямо вся запыхалась! Не опоздала ведь!

- А и вам здравствуйте, обязательная вы наша, - отвечает Сабантуй. И мы с другом Василием тоже ей киваем, пока не особенно врубаясь в тему.

- А вы, что ли, празднуете! Водку, что ли, пьёте! – говорит Любовь.

И тут мы постепенно начинаем догадываться.

- Пьём, - отвечает Сабантуй. – Мы её пьём, а она у нас кончается, - говорит он. – А поелику ждём мы прибытия изрядного количества гостей, так нам надобно ещё водки и пластиковой посуды к ней в обязательном порядке.

- Водки! Посуды! Какой посуды! – говорит Любовь.

- Стаканчиков для начала. Пластиковых таких стопочек.

И далее следует, натурально, полностью безумный диалог с этой самой секретаршей. Каких стопок – вот таких? Нет, это не стопка, это стаканчик. Стопка – она маленькая. Такая? Нет, не такая, вон в шкафу посмотрите. А, поняла, купить таких хрустальных стаканов? Нет, купить пластиковых стопок, размером с вон ту в шкафу, но только пластиковых. А сколько? Штук двадцать-тридцать, и тарелок возьмите. Больших? Средних. Таких? Нет, такие маленькие, а нужны средние. Средние – это какие? Не важно, возьмите любых пластиковых тарелок, штук сорок. А стаканчиков сколько, тоже сорок?

Мы с другом Василием ещё не вволю понаперемигивались на этот бесплатный цирк, когда мне приспичило.

Возвращаюсь, натурально, минут через пять, а Любови уж след простыл.

- Расскажи вот ей, - кивает на меня друг Василий Сабантую, – где ж ты такое чудо-юдо отрыл, и куда оно теперь пропало.

Сабантуй смеётся:

- По гуманитарной помощи прислали. Seven son of the seven son. Друг отца моего внука. Знакомая знакомого одного знакомого. Я ей список составил и в супермаркет отправил.

- Охереть, - отвечаю.

- Но это ещё не конец, - говорит Сабантуй. – Это ещё только начало. Теперь смотрите.

И пальцем на мобильный показывает, и мобильный тут же реагирует писком.

- Да, Любовь Петровна. Нет, Любовь Петровна. В конце зала – лестница на второй этаж. На втором этаже – хозтовары. Среди хозтоваров – одноразовая посуда. Что значит – нигде нет лестницы? Вы в каком магазине?

Друг Василий меня в бок толкает и водкой прыскает: чисто прачка на простыню под утюгом. Но тут не трудовой процесс, тут полный расход и расплёв продукта.

- Ладно, пойду помогу ей. Любовь Петровна не в тот магазин пошла, - объясняет нам Сабантуй и далее в трубку, - стойте, где стоите, я вас найду.

И убегает.

- Охереть, - говорю я.

- Не спрашивай, что бы это всё значило. Обыкновенная фатуа комплетес, по-русски – имбецилка, - отвечает друг Василий и ну ржать.

- Охереть, - говорю я и вслед за ним ржу.

- Да знаю я, знаю, что ты желаешь изречь, - продолжает друг Василий. - И что моя рязанская латынь здесь не аргумент. И что Любовь же Петровна изволят прикалываться. Якобы что они суть девушка-приколистка. Потому как имбецилы, по твоему мнению, сидят и слюни за воротник пускают, максимум – коробочки дома крутят, а не в секретарях ходят. Так вот. За воротник закладывают, а не пускают, это первое. Давай заложим же.

Мы закладываем, занюхиваем, закусываем. Друг Василий продолжает:

- Второе – это то, что ей немножечко сорок лет. Сабантуй её паспорт видел. А ты видела её лобик. Ни единой же морщины, полный штиль. Это признак безмыслия. Умные женщины к тридцатнику должны быть морщинистые, вот как ты. Ой! Куда собралась, не пересаживайся. Сидеть рядом, я сказал. И третье. Зачем секретарше мозги?

А и в самом деле – зачем.

- Разве чтоб за догонкой сгонять, - раздумчиво отвечает себе друг Василий и мы, натурально, ржём.

Потом я ухожу-прихожу, а друг Василий временно заваривает чай ввиду временного же иссякания водки.

Вот так в нашу и так нескучную жизнь ворвалась Любовь, и оказалась повсюду, и даже как бы овладела нашими мозгами. Как бы овладела – потому что всё ж таки не полностью, потому что на тех же сочных выпасах вовсю резвились завкафы, профорги, бухгалтеры и прочее адское шапито работников умственного труда.

Любовь оказалась лакомкой. Пьёшь, бывало, шампанское на лавочке возле корпуса, а она вот она. Встанет пред тобой, как лист перед травой, и поехала:

- А вы, что ли, празднуете! Шампанское, что ли, у вас! – говорит Любовь.

- У нас, - отвечает Сабантуй.

- Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, - изгаляется друг Василий, а я пью и молча, чтобы не подавиться, киваю.

- Я люблю шампанское! – говорит Любовь.

- Кто ж не любит, - отвечает друг Василий.

- Ха, ха, ха, как вы это верно! Кто ж не любит! Да! А можно мне стаканчик!

- Охереть, - говорю я, допивши. Как-то самопроизвольно говорю. Но Любовь никогда не обижается, она уже получила из рук Сабантуя посудинку и требует долива после отстоя. Крупную головушку то на левое плечо склонит, то на правое, ласкает всех и каждого импортным взглядом, улыбается профессиональным таким ртом. А горб – ну, натурально, он же где-то сзади и кого он там сзади смущает.

Вскоре доподлинно выясняется, что совсем никого. И выясняется следующим образом.

Друг Василий, оглаживая моё бедро, говорит:

- А поедем-ка в центр сегодня, выпьем у памятника. Можно и тут выпить, но там-то наши будут. Сабантуй вот, например, с например Любовью. И не возникай на тему, что Любовь себя уже исчерпала. Для тебя, может, и исчерпала, а у меня интерес. У нас с Сабантуем там общий интерес. Такой интерес, что интересно бы эту Любовь трахнуть как следует.

- Охереть, - говорю я.

- Да, вот так, - отвечает друг Василий. – И ногу-то не отдёргивай. Ты вот говоришь – она горбатая. Так что ж – горбатая женщина не человек, что ли. Она человек, и причём не чуждый же простого человеческого счастья. И надо ей это счастье причинить, хотя бы один раз. Плюрибус унум. И пусть ходит счастливая. Но не за нами. То есть, если она примется ходить за нами –  как ты вот считаешь, –  то мы как-нибудь это разрулим. Как-то решим. Она, может, и пострадает немного, но потом поймёт, что всё к лучшему. Она ж не полная же имбецилка. Не дома же она слюни за воротник пускает – секретарша ведь! Одним словом, взметнулись и пошли.

И да, взметнулись, да, пошли прямо к памятнику.

А там, натурально, были все, плюс Сабантуй плюс Любовь. И Сабантуй с другом Василием поочерёдно наливали Любови то отвёртку, то пиво.

- Ха, ха, ха! А я верю в любовь! – говорила Любовь. Там весь народ с неё угорал, даже и посторонние совсем люди.

Через несколько дней друг Василий позвонил мне домой.

- Финис коронат опус, - сказал он, - ты давай-ка зайди там за моими отпускными в бухгалтерию. Я позвонил, договорился, тебе отдадут.

Он подышал в трубку и добавил:

- А ты была права. Любовь эта всё же ж безнадёжна. Представь себе, караулит меня у проходной, и прямо там бесстыдно на глазах у всех зазывает к себе домой покушать супу! Ну и как тебе такой расклад?

- Охереть, - ответила я со всем моим сочувствием.

В дальнейшем про нашу Любовь много разных слухов ходило, но я, натурально, после отпуска её в глаза не видела. Вроде бы передали Любовь, что ли, другому учреждению. То есть как-то разрулили всё-таки.