Тёща появилась в его жизни одновременно с молодой красавицей-женой. Только, если последнюю он боготворил, то мать избранницы оказалась именно той червоточиной, из-за которой впору было выбрасывать и весь плод, каким-бы красным и наливистым тот не был.

Если верить описанию, то тёща действительно была исчадием ада и разве что не изрыгала огня. Она третировала молодых, внезапно появляясь в их квартире, устраивая уборку и вешая собственноручно сшитые шторы из итальянской ткани в подозрительно полевой цветок. Шторы после ухода тёщи, конечно, тут же сдёргивались и летели комком в помойное ведро, и в семье взрывался очередной скандал.

Максим, говоря о ненавистной тёще, напрягался, краснел, сжимал кулаки.

Но жену он любил и с нежной трепетностью ожидал рождения первенца. Говоря о них он преображался, от вулканирующей внутри ярости не оставалось и следа, в голубых глазах плескалась любовь.

Из-за ненависти Максима жизнь молодой семьи плавно перетекала в состояние перманентного кошмара. Сильно уже беременная жена нервничала и рыдала, грозя выкидышем; сам Максим уходил с друзьями в ночь и возвращался пьяным из чистого чувства сопротивления.

Что бы не делала тёща, - от пирожков до подаренного на день рождения свитера домашней вязки, - все Максима раздражало, и от одного ее присутствия в доме набухала, неотвратимо грозя разразиться бурей, атмосфера скандала.

История Максима – далеко не исключение.

Анекдотов про тёщ много на всех, знакомых мне языках. Поп-культура полна фольклором, явно созданным недовольными зятьями. Тёщи представляются в нем вздорными, надоедливыми и крайне неприятными особами, которых дают в досадный довесок к вожделенному подарку-невесте. Конечно, среди них, как и среди любой другой группы, можно встретить вполне ядовитых индивидуумов. Но почему-то образ например свекра или деверя не ассоциируется с таким количеством негатива.

Решив посмотреть, что пишут мужчины про матерей своим жён, я наткнулась на группу в одной из социальных сетей, полностью посвящённой ненависти тёщи. С экрана на меня дыхнуло почему-то грязными портянками. В описании группы с инфантильной прямотой значилось: «Тёща-враг человечества!!! МОЧИТЬ ЭТИХ СУК!!!» И это было самой безобидной его частью. Я аккуратно стараюсь избегать ныне запрещённой лексики. От того, что писали члены группы (кстати, открытой) несло такой бессильной яростью и агрессией, что я сдалась на первой странице.

Мужской фольклор, конечно, колоритнее, но нечто подобное происходит и со свекровями. Шутка про идеального жениха-детдомовца неплохой тому пример.

С Максимом, какое-то время потоптавшись вокруг его ярости и поколотив подушки бейсбольной битой, мы замерли на мёртвой точке. Глаза его потухли, у него стали появляться признаки депрессии. Из-за агрессии Максима стала выглядывать самая настоящая тоска. О своих родителях он говорил мало и неохотно. Я лишь знала, что мать живет одна в маленьком городке, из которого выбралась лишь раз, на свадьбу единственного сына.

Каждый раз, когда я задавала вопрос о матери, на лице Максима появлялось упрямое выражение, и он очень убеждённо выдавал что-то о ее доброте и самоотверженной помощи окружающим. Мать всю жизнь проработала в больнице медсестрой. Меня преследовало ощущение, что в преподнесённом мне ангелоподобном облике сквозила какая-то фальшь.

Когда в очередной раз, плюхнувшись по обыкновению с размаха в кресло, Максим завёл очередной рассказ о злодеяниях тёщи (на этот раз речь шла, кажется о испечённых без спросу и назло ему пирогах), я поняла, что больше не выдержу и закричу в голос.

-       Она постоянно строит из себя святую, а на самом деле только и делает, что пытается меня унизить!

-       Максим, а как именно она вас унижает?

-       Ну… она меня не замечает. Обращается только к жене. И смотрит мимо.

Чем больше Максим описывал своё общение с тёщей, тем яснее передо мной вырисовывался обиженный мальчик. На глаза его блестели злые слезы, - ему было больно, - но он был не в силах завоевать так необходимого ему внимания.

-       Максим, а мама вас замечала?

Замерев на секунду, он опал. Буквально опал в кресле. Взрослая оболочка, в которой прятался до сих пор обиженный ребёнок, сдулась. Он всхлипнул уже по-настоящему, утерев нос кулаком. Мне стало его ужасно, до слез жалко.

Оказалось, что мать его, оставленная с ребёнком на руках нерадивым дальнобойщиком-мужем, дневала и ночевала в больнице. Там происходила вся ее жизнь, - романы то с врачем-ортопедом, то с очередным идущим на поправку больным. Скорее всего она пыталась устроить как-то свою жизнь. Но жизнь не устраивалась, больные либо умирали, либо выздоравливали; в обоих случаях покидая больницу, к ней они больше никогда не возвращались. Доктора оказывались поголовно женаты. Максим рос самостоятельным мальчиком, и быстро научился жить один. К больнице он мать ревновал болезненно, самозабвенно, но молча. Мать была единственной его семьёй. Обидеться на неё или разозлиться значило потерять ее навсегда. А страшнее всего было расстаться с тем образом, который мальчик создал себе во спасение: жертвующей собой во имя спасения больных, почти святой, матери.

Однажды идеализированный образ прилип внутри, как икона. Ходить с иконой внутри было тяжело, она давила углами, причиняя привычную боль.

Когда в жизни Максима появилась тёща, их неуловимое сходство прорвало аккуратно устроенные подсознанием баррикады.

Тёщу можно было открыто ненавидеть. Она была чужой.

Максиму понадобилось немало смелости и доверия, чтобы отказаться от образа матери, созданного в детстве.

Признавшись самому себе в том, насколько одиноко и страшно было мальчику, когда мать исчезала на очередное дежурство, Максим направил свою обиду и ярость "по адресу". Перестав быть святой, мать приобрела право на ошибки. Она была одинокой, несчастной женщиной.

Вскоре Максим решил навестить в родном городке мать. У них состоялся непростой разговор. Мать плакала. Она любила своего выросшего мальчика. Максим поверил в то, что лишив мать святости, и признав свою на неё обиду и злость, он не перестал ее любить. Она стала ездить к сыну в гости. И даже, совершенно уже неожиданно подружилась с тёщей. У них оказалось много общего, помимо самозабвенной любви к новорождённому, общему внуку.

Максим с удивлением обнаружил, что тёщу больше не ненавидит. «Затмение», находившее на него раньше вспоминал со стеснительной улыбкой.

-       Хорошая она баба, только одинокая. Никого у неё, кроме нас и нету.

Потоптавшись на пороге и распрощавшись со мной навсегда, сообщил он.