Все записи
15:11  /  7.02.15

2928просмотров

Дядя Паша, не болей!

+T -
Поделиться:

 

Пятахин Н.П. Портрет брата. 1984

Когда я была маленькой, у меня был дядя Паша. Точнее был он у нас всех. Он был болен, и это знание было со мной, кажется, всегда. Тень его болезни висела надо всей семьёй грозовой чёрной тучей. Бабушка, искалеченная войной внутри и снаружи (у неё на руке не хватало двух пальцев) носила эту болезнь с собой постоянно, как щит или меч (это по обстоятельствам). Это делало ее колкой и недоброй. Бабушка была похожа на толстого ежа. Бабушку я не любила.

Дядя же был разный. Когда он был «хорошим», то играл на баяне военные песни и давал мне помогать клеить конверты, - которые он с гордостью приносил домой раз в месяц в качестве «работы». Это делало его нужным обществу. Но иногда болезнь обострялась, и тогда тёмная тень ее моментально опускалась на нас, перекрывая все остальное. Папа сразу начинал нервничать, у него тряслись руки, и он говорил с бабушкой по телефону каким-то дрожащим, почти детским голосом. Потом он неизменно молча и торопливо собирался, садился на метро и ехал помогать матери справляться с приступом.

По этой вдруг наступившей тишине и угловатой тени от тучи на папином лице, я знала, что у дяди снова будет «приступ», - это слово я выучила очень рано, и оно казалось мне очень военным и сопровождалось слышным только мне грохотом амуниции.

Но в этой войне мы всегда оказывались побеждёнными. Болезнь дяди была неизлечима, и мы все это знали. Она была бабушкиным «наказанием», - за что, - знала только она сама.

Папа ходил, опустив плечи, словно в болезни брата была и его вина.

Чувство вины вообще было постоянным рефреном в папиной жизни. Он был старше своего почти близнеца всего на год, и когда тот заболел, обоим мальчикам было около пяти. С тех самых пор папа чувствовал себя виноватым: почему болел и мучился не он, а именно брат?

С детства он знал, что за брата он ответственен, и оставить мать наедине с болезнью он не мог. Хотя, наверное именно этого она боялась больше всего. И страх этот переполз, как ядовитое насекомое, на ее старшего сына. И крепко уселся у него на плече. У папы был сколиоз, и одно плечо у него было ниже другого.

Когда папа приходил за мной в садик, лишь взглянув на выражение его лица, я сразу догадывалась, если у дяди начиналось обострение. В такие дни, - а их в году было немало, - папа часто предлагал мне идти домой пешком. Наверное, ходьба его успокаивала. Я, пыхтя, семенила рядом, - за папой было угнаться было не легко. Он всегда ходил очень быстро, словно пытался убежать от  преследовавшей его тучи. Тогда он брал меня за руку, и сжимал слишком крепко. 

-       Настюха, повторяй «Дядя Паша, не болей!», - обычно просил он.

Повторять надо было долго, как молитву.

Бессилие папы и его страх передавались мне, как ток, - через сжимавшую мою варежку ладонь.

Мне казалось странным, что папа верит в то, что моё бормотание этого простенького заклятия как-то повлияет на неизбежный ход дел. Я была фаталистом. Но заклинание послушно повторяла, то и дело забегая вперёд, заглядывала папе в глаза и спрашивая с надеждой: «Уже хватит?»

Я знала, что дядю надо было жалеть. Но жалеть его, огромного – почти двух-метрового роста здоровяка, - было непросто. По-настоящему испугалась его я только однажды, когда меня, двенадцатилетнюю, оставили с ним одну на даче. Всего на пару дней. Наверное у папы было что-то срочное в городе. А мама давно уже отказывалась общаться со становившегося зачастую агрессивным с ней шурином. И ни его, ни меня – возить туда-сюда на автобусе-поезде не представлялось возможным. Наверное нас объединяло то, что мы были для всех тогда немалой обузой.

Мне было немного не по себе, но о том, что делать при приступе, папа мне объяснил.

Телефона на нашей даче не имелось, так что звать на помощь было некого.

И, конечно, припадок случился.

Дядя упал на дощатый пол во весь свой огромный рост и забился, как полагается. Я металась вокруг с ложкой, так как помнила, что нужно как-то разжать ему зубы. Больше всего я боялась, что он откусит себе язык, и что тогда делать с этим откушенным языком, было совсем уже непонятно.

Больше всего мне хотелось убежать из дома как можно дальше. Но оставлять дядю одного было никак нельзя, и усевшись рядом с его огромным телом на полу, я терпеливо дожидалась, пока он придёт в себя.

После припадков он обычно долго спал, а когда просыпался, то ничего не помнил.

Глядя на розоватую пену в уголках его рта, в голове упорно возникала то заученное в далёком детстве: «Дядя-Паша-не-болей!». Теперь я знала уже наверняка, что заклинание не помогало, и я была также абсолютно бессильна, как и папа. От этого осознания мне становилось страшно и одиноко.

***

Жизнь дяди оборвалась трагически: он вышагнул из окна своей комнаты на глазах у собственной матери. Просто ушёл из своего пустого, страшного своей бессмысленностью существования. Теперь мне уже было не надо повторять бессильную заповедь, а бабушке подмешивать в чай аминазин.

Мы были освобождены. Но почему-то радости в нашей семье не прибавилось. Туча осталась висеть на горизонте, словно в театре после представления позабыли убрать давно отслуживший задник.

Дядя Паша навсегда остался частичкой нашей семейной истории, и баян его так и хранится где-то в глубине родительской квартиры. Дочь моя в Мадриде играет в принадлежавшие ему шахматы.

Теперь, с расстояния, отыгранного временем у пространства, мне легко и естественно  сопереживать этому глубоко несчастливому и одинокому человеку. Ведь кроме брата, матери и маленькой меня у него не было никого. Скорее всего он жил с остром ощущением собственной исключённой из социума, и даже принадлежать собственной семье было для него мучительно.

Иногда я представляю, насколько иначе могла пройти жизнь дяди Паши, если бы у него только было право на человеческий контакт, на ощущение себя если не лучшей, то естественной частью чего-то большего, - семьи, общества. Ведь ему было некому рассказать про свою параллельную реальность, наполненную никому из нас не видимыми, но чрезвычайно живыми для него, персонажами. Перед тем, как выйти навсегда из окна, он все-таки начал писать дневник. Мне всегда хотелось заглянуть в эти детские, в полоску, истрёпанные тетрадки, которые он прятал в своём платяном шкафу. Наверное, тогда ему было уже не удержать в себе всех, настойчиво стучащихся к нему изнутри, миров.

Скорее всего эта история как-то повлияла на мой выбор профессии.

Символически «вылечить» дядю Пашу я пытаюсь теперь почти каждый день…