Я живу напротив маленькой, очень красивой церкви. Иногда по утрам нас с детьми будит ясный перезвон колоколов, иногда – пение.

Голубая с золотом, яркая и ладная – на нее никогда не надоедает смотреть из окна в любое время года.

У церковных ворот всегда сидят трое. Мужчина средних лет с угрюмым лицом, сухопарый, молчаливый, заскорузлый, в ватнике и низко надвинутой серой кепке. И две бабушки. Одна совсем старенькая, с розовым бархатисто-морщинистым личиком, в куртке (салопе?) и оренбургском пуховом платке. Дремлет, по-детски причмокивая во сне. Ее надо кормить с ложечки. Рядом с ней, на картонке, – дворняга, и тоже всегда спит и тоже причмокивает. Вторая бабушка – веселая, говорливая. Знакомым лицам радуется, охотно крестит, кивает, улыбается, показывая неплохо сохранившиеся зубы.

Когда ходишь мимо церкви, в карманах всегда должна быть мелочь. Хоть по пятачку, но надо кинуть и дворняжке, и спящей бабушке, и суровому дяде, и говорливой старушке. Неудобно не дать. Стыдно как-то.

Однажды у меня в карманах было пусто – и кошелек забыла дома. Ноги сами повели меня в обход церкви. По дороге задумалась – что за чувства мной руководят? Почему мне непременно нужно оставить здесь монетки? Это что, милосердие? Или социальный стереотип?

Очень сложно разобраться. Потому что милосердие, как нам в детстве о нем рассказывали добрые книжки и мама с папой, - это и есть социальный стереотип. Надо помогать бедным, жалеть больных и убогих, сопереживать чужому горю, помогать незнакомцам, попавшим в беду, подкармливать бродячих животных.

Жизнь обычно легко и просто расправляется с такими стереотипами. Страшно подойти к лежащему на тротуаре человеку – кто это, инфарктник или пьяный люмпен? Страшно приблизиться к стае бродячих собак. Неприятно слушать про чужие горести, особенно когда не можешь помочь материально. Не говоря уже о незнакомцах, с ними, как учит житейская мудрость, вообще лучше не связываться. И они, согласно той же мудрости, и нищие в переходах с подозрительно тихими детьми, и даже инвалиды на проезжей части – члены могущественного криминального синдиката, давно поделившего любой город на квадраты максимально эргономичным образом.

А как же нищие на паперти? Им монетки кидать не страшно. Кто знает, может, и сюда, на паперть, протянул свои щупальца ночной синдикат, но об этом стараешься не думать. Потому что у нищих на паперти есть что-то вроде индульгенции. Дашь копеечку – и как галочку поставил в незримой табели душевного спокойствия. Уплочено. А там – и трава не расти, что на эти деньги будет куплено, булка хлеба для голодающего или ландкрузер для нищебродского мафиози.

И правда – какая разница? Что толку злопыхательствовать по поводу засилья криминала, всеобщего падения нравов и девальвации моральных ценностей? Хочешь сам делать добро – пожалуйста, иди в волонтеры. Увидишь и горе, настоящее, которое стесняется себя. И брошенных детей, и хоспис. А если на это нет ни времени, ни сил – не забывай набивать карманы мелочью перед выходом из дома. Пусть хоть такие птички-галочки будут в твоей ведомости.

На следующий день я так и сделала. Прихватила мелочь.

Я подала спящей бабушке, ее спящей собачке, дяде в кепке. Потом подошла к говорливой старушке. Она обрадовалась, завидев меня:

- Доча! Здравствуй, доча! Дай Бог тебе здоровья, моя хорошая, пусть детки не болеют, одни пятерки из школы носят, пусть все у тебя будет хорошо! Доча, подойди поближе, что скажу. Мне добрые люди штаны дали, почти новые. Хорошие очень штаны…

Я слушала про штаны и не понимала, куда она клонит. Вещи, что ли, просит? В голове сумбурно пронеслось содержимое платяного шкафа.

И в этот момент я услышала:

- …Так тебе подойдут! Прямо твой размер, доча, я как их увидела, сразу о тебе вспомнила, они хорошие, не бойся, дырок нет, я смотрела. Возьми себе, поноси, и тебе радость, и деткам купишь что-нибудь, пусть тоже порадуются…

Я поразилась:

- Бабушка… То есть, спасибо, конечно, я очень благодарна… То есть, вы меня извините ради Бога, но у меня есть штаны… То есть…

Я долго еще путалась в благодарностях, отказах и штанах, бесконечно повторяя это глупое «то есть», а старушка робко улыбалась мне и все крестила, крестила – легкими птичьими движениями. А золоченые купола сияли в голубом бесконечном небе, и солнце било в глаза наотмашь. Как стыд.

Я высыпала всю оставшуюся мелочь ей на колени и понеслась по улице. Щеки мои горели.

Может быть, все же надо было взять те штаны?

Может быть, милосердие – это не только умение давать, но и умение принимать?

Может быть, глоток чистого воздуха, щебет птиц, детский смех, заботы, тревоги, ветер, петляющий среди невысоких елок, и это вечное золото на голубом – и есть тот самый главный дар, самый милосердный и бескорыстный.

Умею ли я принять его так, чтобы вместо неловкости ощущать только благодарность?

И никогда не роптать на руку, мне подающую…