Вот эти буквы, эти слова. Эти мысли, которые тянут за собой другие слова, за хвост, жестоко, а потом слова бегут сами, топоча копытцами, толкаются лобастыми башками под руку, просят – меня, меня! Нет, брысь, пошли отсюда, мне нужны другие, чтобы любого достало до печенки, чтобы легкое дыхание и – обрыв, тахикардия, и чтобы слезы собрались в средостении и ударили в мозг. Да нет, можно спокойнее – раздольнее, на счет «три», а потом – еще шире, деепричастные шагают, за ними громада причастных, и оборачиваются – усики, мундиры, французская грамматика, а потом – о, потом сложносочиненные и сложноподчиненные, как мортиры и «катюши», предлагают – не торопись, обо всем успеешь, мы дадим тебе волю и масштаб, и объем, и сладость перечислений, и периоды, и абзацы, и страницы и целые города. Там солнце стоит над горизонтом и роняет тени, и тени эти, как буквы, сплетенные меж собой, и буквы входят одна в другую, и получается улица, и другая, и проулочки, и подворотни, а дома – много этажей, задираешь голову – крыши растворяются в солнце, вечном, незаходящем… Пока не захочется спать, и ты не выключишь солнце настольной лампы из розетки.

А потом будет сон, и ты разорвешь хитроумную бессознательную муть, и разгонишь кистеперых рыбок, и будешь доставать оттуда обрывки, обломки, фрагменты, позвонки сюжета, лица и маски.

Наутро снова – ленты строчек.

Зачем все это? Чтобы удивить кого-то? Порадовать? Оставить след?

Что важнее – текст или автор? В молодости ответ был ясен. Разумеется, текст. Альфа и омега, начало и конец, верх и низ, зима и лето, зад и перед – короче говоря, приоритет, и пиетет, и чуть ли не промискуитет. А потом взрослеешь, хиреешь, становишься раздражительным, завистливым, злобнопамятливым, считаешь-пересчитываешь буковки, рассказики, повестушечки, гладишь этих нелепых щенков и котят, не утопленных из жалости в ведре. И понимаешь – нет, автор.

Автор важнее. Он должен суметь все. И свить этот золоченый поясок, и надеть его, и показать городу и миру, и жизнь свою, имя, характер – все, все подчинить этому копошащемуся словесному безумию, этой пачкотне и глупости. И ведь он до последнего не знает – получилось ли у него? А? Ну скажите, ну получилось или нет? Молчат. Или говорят… Ах, лучше б молчали.

…А все же иногда история собирается по капелькам, как роса,  и вливается в ухо, и зудит, ворочается, разрывает мозг изнутри, и кладет петли на внутреннюю сторону зажмуренных век. И дальше вот эдак, а он ему тогда и говорит – тире вспыхивают и гаснут. Но самое главное – финал, финал решает все. И последние слова будут такие… А это мы вычеркнем. И так понятно.

И не слова уже, не буквы и не синтаксис, а какая-то цельная живая тварь. Берешь ее на руки. Красивая, ловкая, гладкая, сытая. Шкура переливается, острые зубки, умные глаза. Ей скучно, твари, хочется побегать, размяться. А тебя распирает от счастья. Мурашки по хребту, бабочки в животе – я сумел! Глядите! Я, я это сделал!

Конечно, пошлешь, запостишь, закинешь – и будешь ждать, как дурак.

И дело даже не в том, прочтут - не прочтут, будут комменты - не будут. От харизмы зависит, от поведения, от статуса, пола, причастности, своего круга. Неважно это. Ведь тварь – она как будто в другом измерении. И так ее можно читать, и эдак, и вообще можно не читать, изругать можно, а можно и полюбить, как родную. Да-да, и у меня с моими тварями, господа, такие случаи бывали, несмотря на мое ничтожество в смысле социализации.

Даже в самом лучшем случае - как, где, что отзовется – и кому? Нам не дано предугадать.

А ты сиди. Думай.

Можешь не писать… Не можешь не писать… Не можешь писать – пиши. Не можешь не писать – не пиши. Можешь – пиши. Можешь – не пиши. Ты – главный. Автор. Можешь ведь и задушить ее в зародыше. Эту тварь.

Иногда что-то ценное дается неподходящему человеку. Прекрасные ровные белые зубы – калеке. Длинные стройные ноги – горбунье. Ясный ум – пропойце. Чувство юмора – домашней клуше.

Мне достался кусок чьей-то чужой судьбы.

Кажется, я не могу его проглотить.