Ниночке А.

Незаменимая вещь для близорукого человека. Любой очкарик может вспомнить историю своих окуляров, все глубже погружаясь в пучины юности и детства. Увертливая память, подтасовывая и пряча в рукава главное, высвечивает на белой стене нелепую вереницу незначительных предметов. И каждый из них воскрешает воспоминание, взрывающее душу.

Первые очки, выписанные мне, десятилетней. Черная старушачья оправа, дужки давят за ушами, «слепошарой коровой» не дразнит только ленивый. Что они видели, эти черненькие? В этих очках я гуляла в скверике, толкая перед собой коляску с сестричкой, в них читала тонны книг – от фантастики до «Мадам Бовари» и «Хождения по мукам», в них я - круглая отличница, да и вообще – круглая.

Далее следует провал – я не помню, что носила на носу до восьмого класса, до тех пор, пока в продаже не появились первые линзы – и они были мне куплены. Утренние муки: оттягиваешь веки, как Вий, вставляешь мокрую линзу, она, тварь, норовит подвернуться и выскользнуть, с трудом находишь ее, прилипшую к раковине, промываешь, вставляешь вновь. В автобусе, по дороге в школу, непрерывно плачешь левым глазом – правый в порядке, а левый к концу занятий, сочась, наливается красным. Бунтую. Мама вздыхает и заказывает мне оправу.

Новые очки - перламутровые, гигантского размера. Глаза за овальными стеклами плавают, как у профессора кислых щей. Эта оправа прослужила мне с десяток лет, удачно оттенив физматшколу (очки добавляли интеллекта), филфак (очки подчеркивали высоколобость), и только неизбежные филфаковские пьянки она переносила скверно: ломалась, из нее в самый неподходящий момент выпадали стекла, левую дужку повело в сторону.

Эпоха перламутровой оправы завершилась в момент выхода в большой мир с дипломом. Девушка заневестилась, ей захотелось скрыть изъяны глупого тела – итак, я полюбила черные хламиды, туфли без каблуков, «химию» на голове, придававшую мне (как я думала) богемное безумие. Очки в этот образ не вписывались. Снова были куплены линзы. Но глаза от линз болели, поэтому дома я носила очки в ужасающе розовой оправе. Эти розовые очки стали свидетелями замужества, младенчества первенца, я долго хранила им домашнюю верность. Они лежат в укромном месте, уже без дужек, с исцарапанными стеклами, и напоминают мне о том, каким счастливым и полным надежд был мир, виденный сквозь них с двадцати одного до тридцати трех.  

Новая культуртрегерская работа в крутой конторе потребовала смены стиля. В солидной оптике были заказаны две пары очков. Крохотные стеклышки на серебристых проволочках придавали моей обширной физиономии сходство с портретом Берии, что добавляло весу на службе, темные же очки с диоптриями позволяли и в солнечный день не упустить главное. Обе пары очков пережили и престижную службу, оказавшуюся, к счастью, недолгой, и взросление второго ребенка.

Бериевские стеклышки видели мир жестоким и странным. Юношеские мечты стать художником, поэтом, писателем, угодить всем своим талантом и остроумием, завести массу интересных и обожающих меня друзей постепенно блекли, осыпались, пока не рассыпались в прах. Проволочная оправа призывала к благоразумию и бережливости, намекала на то, что каждому сверчку – свой шесток, уверяла в том, что безусловный талант всегда найдет себе место, а если это место не находится – значит и таланту нету. Зарабатывай деньги, да побольше, внушали очки, манипулируй людьми, рекламируй себя, надувай щеки, строй из себя особу, приближенную к императору, опять зарабатывай деньги, заводи дружбу с нужными людьми, никому не помогай, будь нормальной, банальной, как все, как мы, лучшие в мире очки!

В один прекрасный день мой старшенький сел на подлую проволочную оправу и раздавил ее невосстановимо.

Новые очки были дёшевы и напрочь лишены индивидуальности. Вдруг навалилась апатия. Отказалась от офиса, верстала журнал дома, иногда месяцами не выходя на улицу, постепенно перестала отвечать на е-мейлы и телефонные звонки. Мир сосредоточился на детях, чтении, ТВ. Я думала: кризис среднего возраста. Оказалось, еще и наследственная болезнь. «Никакие» очки скончались, когда я лежала в больнице, оглушенная диагнозом. Скончались скучно, как и жили: уронила, сослепу наступила.

Я живу на таблетках и скудной порции эндорфинов. Я заставляю себя писать. Я редко публикуюсь, мое время, кажется, упущено. А может, были правы бериевские очки – коли нет таланта, что ж пыжиться. Но я все же пыжусь.

Мне помогают мои новые очки.

Они удивительным образом сочетают в себе все лучшие качества предыдущих оправ. Иногда я суеверно думаю, что мои новые очки – это вещь в себе, образ Вещи. Кто знает, возможно, это мои последние очки. Стекла в них не слишком большие, но и не маленькие, изящных обводов. Тонкая оправа сочетает фундаментальные ценности здравомыслия и трепет юношеских порывов. Она благородно переливается серебром и перламутром. Очки крепко сидят на носу, не давят за ушами, от них не болит голова, вот только читать в них неудобно. Возраст, наверное.

Я люблю свои новые очки. Они (и я) живут по принципу «делай, что должно, и будь, что будет». И я их берегу.

О, как я их берегу.