Жила-была одна девушка. Ну как – жила. Она умерла вообще-то. Ну как – умерла. Не то, чтобы совсем. Она вроде как покончила жизнь самоубийством. Ну как – покончила… Не то, чтобы совсем уж покончила. В общем, тут надо издалека.

 …Ватная тоска. Боль за грудиной. Все падает из рук. Телефон молчит. Ходила к Нему под окна. Ужас, ужас. Темные. Бродила, упала в сугроб возле помойки. Долго лежала там, у вонючего ящика. Тело как чужое. Еле встала. Потом вошла в подъезд. Позвонила. Робко сначала, потом длинно. Еще. Достала блокнотик, ручку. Вывела: «Я…». Зачеркнула, написала: «Зачем?». Снизу грохнуло, лай взмыл к восьмому этажу и бухнулся вниз, как сосулька. Разбился в пролете. Торопливо сунула бумажку в щель у замка. Побежала вниз.

А раньше…

Был Он.  И эйсид джаз, и ритм каблучком, и радость резко сжимает сердце, и слова танцуют и падают, как оловянные солдатики к ногам бумажных принцесс… И над головой то ли шар, то ли шарф – блескучий, дискотечный… И нега накатывает, когда между ресницами сладость, и все трепещет, трепещет, трепещет.

А потом – рраз. И всё. Глупая ссора. Дурацкая, дурацкая.

И она стала как прокаженная. Вокруг – сдобные снега, рычание машин, разговоры, целуются даже некоторые - прямо на ходу. Лампочки мигают в кронах деревьев, цифры новогодья. Мандариновая мишура. Люди смеются, магазины продают, дети ангелами валяются в сугробах. Новый год. А Его нет. Без объяснений, без сцен. Будто и не было никогда.

Ничего, это пройдет, утешала она себя. Так надо. У всех бывает и у всех проходит. Ничего.

…Так вот, пришла она домой в тот помоечный вечер. Достала таблетки из тумбочки. Нет, не то. Пошла на кухню, выгребла все из аптечного шкафчика. Таблетки такие интересные, когда много. Разноцветные, как бусинки. Можно выложить узор. Или имя.

К черту.

Налила воды в стакан.

В детстве всегда боялась глотать таблетки. Кто-то напугал ее, что ли. Боялась подавиться. Мама так ругалась. Била даже, а что она сделает – под язык, потом аккуратно в ладошку сплюнуть – и в окно. Когда с аппендицитом в больницу попала, все просила укол себе сделать вместо таблетки. С утра – две очереди, одна к шприцам, другая к пилюлям. Шприцовая очередь рыдает, пилюльная ухмыляется исподтишка. Кроме нее. Она рыдает в пилюльной.

Глотать таблетки вовсе не страшно, даже весело.

Пошла в ванную. Пустила тепленькую. Пристроилась к краю. Стала наблюдать за струей. К себе прислушалась.

Надо прилечь. Ничего, что на пол, кто увидит-то. Глаза болят. Надо закрыть. Хорошо. Тихо.

Порог. Перешагнула?

Иди дальше.

***

Растянулось и схлопнулось. И в ушах грохнуло, и будто рванули позвоночный столб через пупок – как у мелкой рыбешки копченой мойвы.

- Ну, выбирай, - сказал скучный Голос.

Она осторожно разжмурилась. Темно.

- А…

Голос вздохнул и забубнил:

- Бонус такой. Перед судом. Говори, чего тебе больше всего хотелось. А не досталось. Поняла, глупышка?

Она вздрогнула. Он всегда называл ее глупышкой.

- Я… Ээ…

- Живее вспоминай! – рявкнул Голос.

Вспоминать… Да что там, Его она хотела себе. Насовсем, и чтобы плед, торшер и телевизор, чтобы вырос живот, а потом набухла грудь, и маленький плакал на руках. А еще – обеды-ужины, и ссоры из-за пульта, и седые волосы, и лысина его, и ее морщины, и вместе под один камень…

…Но вдруг полезли из закромов другие - поначалу плоские, забытые. Стертые лица наливались цветом, и вдруг - жест, которым прядку поправляли, и эти синие-синие глаза, а потом сразу – карие, и как бы на исторический поступить, диск «Эбби Роуд», платье такое белое, с шитьем, рукава-фонарики, Иван Семенович чтобы умер от инфаркта и физики не было, и на дискотеке хоть кто-нибудь пригласил, а потом - чертиком - совсем юная мордаха из шестого, кажется, класса… Толик? Марик?.. Не помню…

…Следом и вовсе стыдное – чешские фломастеры, часики как у Дашки, чтобы папа не кричал на маму, чтобы бабушка сломала ногу, чтобы щеночка или котеночка вот такого, да, да, а потом…

…Закрутился перед глазами кусок пирога-курника… Золотистый, горячий, начиночка беленькая видна сбоку, весь хрустящий, но плотный, сверху глянцевые тестяные листочки-цветочки, запах, запах, с ума сойти, какой запах… А рядом мама покупает жареную печень и полкило курабье… Мам, мааам, купи мне курник, ну купи… Но кто-то впереди уже купил его и забирает себе, золотой последний кусочек…

- Ага, - хохотнул Голос. – Понятно. Ну что сказать, скромно. Невзыскательно. Да. Эй, тебе говорю… Сосредоточься… А тепееееерь… БРЫСЬ!!

***

Она снова разжмурилась. Светло.

Мокрая, в ванне, но почему-то в одежде.

Дверь распахнулась, и Он – Он! – вот здесь, рядом…

Потом было унизительно, грязно и больно. Горечь в горле. И холодный душ.

- Давай! Ну?! Еще пей, еще. Теперь наклонись… Вот так, давай, давай!

…принес большое полотенце, кутает, как ребенка, вытаскивает из ванны, несет в комнату…

- Эй… - сказала она, дрожа. – Ты… Насовсем?

Уложил на диван, укрыл пледом. Проверил пульс, зачем-то зрачки на свет.

- Живот болит?

Она кивнула и всхлипнула.

- Идиотка. Ладно, не страшно. У тебя аптечка дебильная. Ношпа да анальгин. И валерьянка…

Хмыкнул. Ушел куда-то. Вернулся со стаканом воды. Тем самым.

- Ужина, конечно, нет? Ну да, нам же надо было таблеток наглотаться. Неотложное дело.

Она заревела.

- Дура.

Он встал на колени перед диваном.

***

- Голодный как собака… С дежурства…

- Давай, я…

- Лежи, глупышка… Я купил в кулинарии… Сейчас.

…В кружевной промасленной бумажке… Поджаристый… Сбоку начиночка беленькая видна… Лепесточки глянцевые… Хрустящие… Золотистый…

Кусочек счастья.