Вовка Скворцов был фантазер. Не то, чтобы фантазер, а так, с фанабериями. Довольно безобидными. Чудил иногда на пьяную голову – братался ни с того, ни  с сего с официантом или наоборот бил в глаз ни в чем не повинного таксиста. Да и по трезвости, бывало, брякнет – да так не к месту и не тому человеку, что хоть топор вешай в густом облаке непонимания собеседника. Например, спросил как-то у проводника в горах – сколько полосок максимально может показать тест на беременность? А у бухгалтерши дружественного предприятия – не пробовала ли она рисовать пальцами ног?

Я, говорит, человек с внутренней свободой и не желаю перечить своим желаниям. Пусть они удовлетворяются моментально, как только в голове поселятся, иначе гармония в моей тонкой душе нарушится, и я стану злым фрустрированным мизантропом. Это он так объяснял свои чудачества.

И вот однажды ехал Вовка в лифте. На двадцать пятый этаж. В компании с одной пожилой дамочкой. По правде говоря, дамочка, может, и ровесница ему была, а может, даже и помоложе. Но кто ж сравнивает цветущего молодого сорокалетнего мужика и унылую сорокалетнюю старую бабу? Нет, она не была какой-нибудь там страхолюдиной или опустившейся особой, махнувшей рукой на свое женское естество. Пожалуй, даже и симпатичная. Но с написанным на мордовороте нервическим отсутствием присутствия. Ну, знаете: как будто человек в уме крутит закольцованный список базарных покупок или сочиняет письмо турецкому султану с просьбой повысить зарплату и выделить заем на ипотеку. Такой слегка потертый дамский экземпляр  посреди рабочей недели, после скандала с мужем, возни с завтраком, утюгом и школьными детскими неприятностями.

И где-то в районе девятого этажа возникает у Вовки спонтанное желание – шлепнуть дамочку по попе со всей мочи, а потом - дальше ехать до мигающей цифры маршрута с непроницаемым видом. А если она начнет возбухать или проповеди читать – сказать, высокомерно глядя поверх ее головы: «Не понимаю, о чем вы говорите, женщина».

Что он немедленно и делает.

Дамочка, конечно, подпрыгнула. Всхрапнула от неожиданности. Краской залилась, аж слезы на глазах выступили. А потом…

А потом, ребята, нажала она кнопочку «стоп», тряхнула волосами белокурыми, шагнула к Вовке и дебелые свои ручки ему на грудь кладет. И улыбается.

- Я, - говорит, - Даша. Ну, здравствуй…

А на левой щечке – ямочка. И вообще, мордоворот ее вдруг стал интересный, программу-то сбили. Бровку заломила. Реснички подрагивают. Глазки - карие в зеленую крапинку. Задышало личико, в общем. Заиграло.

И пропал наш Вовка.

Через  четверть часа, что ли, пришел он в себя. Даша к тому времени уже все, что надо поправила, застегнула, подкрасила и навертела. За рукав его дергает:

- Едем, что ли? Эй, очнись!

Вовка промычал что-то там, заправляя рубашку в брюки. Ну, поехали дальше, на двадцать пятый этаж.

Даша каблучком чечетку бьет, этажи считает, губками шевеля. А Вовка собрался с духом и на двадцать третьем этаже говорит сипло:

- Э-э… Даша… Этот… В смысле… Короче… Телефон напиши?

Глянула она на него. Сверкнула своей ямочкой. И отвечает со смехом:

- Телефо-о-он? А зачем?

Тут лифт остановился, выскочила она и мгновенно затерялась в ведомственном коридоре, в табачном тумане, в мечтах и фанабериях.

Не будем врать, Вовка не раз еще ходил в то здание и ездил на чертовом лифте. И по двадцать пятому этажу прогуливался с деловым скучающим видом. Не то, чтобы она ему в душу запала, нет. Но все же чувствовал он, что вроде как должен что-то дамочке остался. Какую-то сдачу мелкими монетами. А вручить некому.

И с тех пор желания свои Вовка обуздывать старается. Волевым решением.

А то мало ли. Хлопот не оберешься.