Татьяна Блевонидовна была очень красивая, как мне казалось в шестом классе. Она носила юбку-клеш моей мечты и еще блузочки с рюшками. Помню ее узкие ступни, обвитые разноцветными ремешками босоножек. Пахло от нее словом «жимолость» - не знаю, чем она там душилась на самом деле, я и сейчас не очень разбираюсь, но «жимолость» мне запала из какой-то классической книжки, и моя Танюша могла пахнуть только ею. Когда она наклонялась, заглядывая в мой листочек с каракулями во время контрольной - по ходу движения между рядами парт (она наклонялась ко всем, не жалела позвоночника), у меня что-то начинало мерцать под ложечкой. Такой восторженный огонек, и все закручивалось вокруг него и отдавало в пятки через пару секунд. Потом, много лет спустя, это ощущение повторилось – я вспомнила его, прижимая к груди новорожденную дочку. Но в качестве дополнительного бонуса вернувшийся мерцающий огонек после отдачи в пятки вызывал еще и приливы молока. Эх, Таня, Таня, Танечка.

Блевонидовной училку обозвали мои родители. «Блевонидовна твоя звонила, что у тебя там с физрой, опять пропускаешь?». «Твоя Блевонидовна совсем рехнулась, требует сдать деньги на побелку класса». Я здорово на них обижалась, скандалила, требуя справедливости к любимой учительнице, а они только хихикали в ответ как две старые подлые акулы.

Но к собственному ужасу я и сама вскоре мысленно начала так ее называть, со всеми ее рюшечками – вместо прежней «Танюши». Сейчас я думаю, что Блевонидовна была довольно глупой молодой бабой, и педагог из нее был как из гуано балерина. Но тогда…

Я провожала ее после уроков, преданно дожидаясь в коридоре, на подоконнике, там же и домашку делала, и читала какого-нибудь Швейка, давясь от одинокого хохота. Дома все равно никто не ждал, родители возвращались поздно после второй смены, хлебали недельный суп и заваливались к телевизору. Тоска.

Весь мой мир был тогда квадратно-гнездовым. Школа-музыкалка-гастроном-родное гнездо.

А тут – выпархивает из учительской розовенькая миленькая Блевонидовна с химическими пергидрольными кудряшками, юбка-клеш так и колышется, каблучки цок-цок. Выпрашиваю понести ее тощий портфель и тащусь за ней на остановку, по дороге пересказывая Саймака сдавленным от волнения голосом. Блевонидовна слушает меня невнимательно, постоянно глядится в круглое зеркальце, выдвигая крепенькую нижнюю челюсть, сдувает прядку со лба. Обязательно по дороге остановится припудрить курносый носик. Прелесть, Танюша.

Математика у меня шла хорошо, хотя я ни черта в ней не понимала. Просто учила и решала, как положено, но без всяких сатори насчет пространственно-цифровых чудес. Вот и споткнулась на квадратных уравнениях. Вроде делаю по правилу, пишу мелом на доске, бровками шевелю от усердия, с ликующей улыбкой поворачиваюсь к любимой Танечке, а она качает головой. Зубрилы с первых парт язвительно смеются. Не тот ответ, и алгоритм вообще не тот – говорит Блевонидовна. И начинает объяснять. Я от позора реву. Смеется уже весь класс, а Татьяна раздраженно ставит мне в журнал огромную черную двойку – иди, садись, горе ты мое.

После уроков бреду за ней в учительскую, она снова мне объясняет, а я слышу только хмыканье лысого историка и злобный кашель Крысы Петровны, русички, – та проверяет тетрадки, одну за другой брезгливо отбрасывая их в сторону.

Идиллия испорчена. Я стесняюсь разговаривать с Блевонидовной по дороге на остановку, мне стыдно глядеть в ее прекрасные бессмысленные серые глаза. Я бестолочь и дура.

Дома родители неприятно удивляются первой за шесть лет учебы двойке. Мать говорит, аккуратно разворачивая сырок «Дружба»: «Совсем твоя Блевонидовна обнаглела». А отец пытается разъяснить мне проклятые уравнения, но быстро отвлекается на чтение учебника с выкриками: «Вот идиоты!», «Бабушку свою поучите корень извлекать!», «Галя, ты погляди, какая хрень!». Мама Галя, закусив бледным борщом, неопределенно мычит, даже не выглядывая из-за обложки «Капитана Фракасса».

А завтра была контрольная. И я сидела над своим листочком и горевала. Я не знала, что писать. Танюша в очередной раз наклонилась ко мне, обдавая жимолостью, вздохнула, пошла дальше. Даже объяснять уже не хочет.

Зачем жить?

В конце урока я быстро начеркала что-то, не задумываясь - все равно ниже двойки не упасть. Первая встала и пошла к учительскому столу. Танюша в это время рылась в сумке, зеркальце, наверное, искала. А я положила свой листочек и говорю – громко так, отчетливо: «Татьяна Блевонидовна, можно идти?». Была чарующая секунда молчания. Все притихли, даже гнусные зубрилы с первой парты. А Танюша затуманенно глядела на меня своими серыми глазами, и нижняя челюсть ее выезжала как на рельсах все дальше и дальше…

Потом прозвенел звонок, все засмеялись, захлопали парусами-листочками, защелкали портфелями, затопали и исчезли.

- Света, иди на перемену, - прошептала Танечка, выравнивая дрожащими пальчиками стопку контрольных.

И я пошла. С тех пор я Блевонидовну до остановки не провожала. В школе кличка прилипла к ней мгновенно. А в следующем году она вышла замуж за военнослужащего и отбыла из города прочь. И следы ее плетеных босоножек замела пурга солдатского храпа, сапа, мыка и мата.

С квадратными уравнениями, как ни странно, все быстро наладилось – в какой-то момент будто солнечный зайчик в мозг юркнул, и оп-ля, вот же оно. Отличницей в том году мне стать было не суждено, но двоек я больше не хватала.

Потом математику нам стала преподавать могучая старуха Изергиль Петровна, чья головогрудь имела четкие очертания школьной парты. Сложив анемичные ручки на груди-парте, Изергиль Петровна сидела за столом, между рядами не ходила, за шпаргалками не следила, так я и стала отличницей в седьмом классе. А в восьмом, зомбированная своими лживыми пятерками и рокочущим басом Петровны, я поступила в физматшколу. Это была страшная ошибка, не иначе, как дистанционная месть бедной Блевонидовны.

И вот прошли годы. Я живу иллюзорной жизнью человека без паспорта, денег, работы и скидок на проезд в общественном транспорте. Мой мир по-прежнему квадратно-гнездовой: кухня-кладовка-совмещенный санузел-спальня.

Недавно дочка принесла из школы пару по математике. Я, было, заквохтала: дескать, не расстраивайся, солнышко, все будет хорошо, и вообще, кому на фиг нужны эти квадратные уравнения, давай-ка я тебе все объясню… А Танечка мне и отвечает: «Да ладно, мам. Не парься. Просто Кирюша заболел, он мне обычно контрольные по математике решает».

И я положила ей на тарелку вторую куриную котлетку и погладила дочку по голове.