Ехал я по проспекту Буденновскому, волнистому, как сабля. Ветер гнул скрежещущие светофоры и страстно выл оперным басом.

У перехода я остановился. Бросил взгляд влево. Щит с рекламой стриптиз-клуба «Провинция» (адрес: ул. Тургеневская). Перевел взгляд вправо. Певица Пелагея внимательно глядела на меня с постера, за ее спиной бесновался конь ее вороной, любо, братцы любо, казак лихой, он же архетипический черный ворон. Поглядел вверх. В невысоких небесах надувалась, как парус галиота «Секрет», кумачовая растяжка: «Нужен уролог?». Тогда, в унынии, я глянул прямо перед собой.

Она шла через переход. В основном, на ней были сапоги-ботфорты. Жемчужно-серые, облегающие. Мини-шорты черной галочкой на чреслах. Несерьезная разлетайка, не доходящая до талии, которую можно было обнять двумя ладонями. Или даже одной. Ветер-похабник вскружил медовые длинные пряди и они, покрытые алмазными брызгами дождя, взметнулись, и разлетайка взметнулась, и… Черный кружевной лифчик. Оооо.

Она шла так медленно, неся ботфорты, талию, медовую корону и этот невозможный лифчик, так медленно, что над ней успели пролететь через проспект Буденновский два целлофановых пакета, похожих на воздушные шары-подранки…

И когда эта малолетняя шмара поравнялась со мной, сидящим за рулем битого офисного «форда» в мерзостном облаке табачного дыма, она послала мне улыбку, да-да, именно мне.

Тут меня и накрыло.

Это было сатори невиданной силы.

Пришел в себя я нескоро. В окно вежливо стучал монтировкой клыкастый сын Кавказа. Кое-как я докатился по наклонной плоскости сабельного излома до Цирка, желтого, как склеры ребенка, больного Боткина. Припарковался. Дрожащими пальцами вынул сигарету. И приложил раскаленный прикуриватель к губам.

Как известно, сатори – краткий миг чувственного переживания, которое приоткрывает завесу над истинным положением дел в мире. Объяснить сатори при помощи обоюдоострой (двойственной) человеческой логики нельзя. Его вообще объяснять не надо.

Передо мной возникла (в фокусе всех пяти чувств) моя любимая литровая чашка с надписью «Ай лав Нью-Йорк». Она стояла на столе, на своем обычном месте, между покоцанной клавой и календариком. Чашка была наполнена свежим, глянцево играющим в лучах солнца, говном.

Одновременно с созерцанием чашки и ее содержимого я мгновенно объял умом принцип Божественной справедливости.

Как мы понимаем Божественную справедливость? Не укради, не убей, не жри, как свинья, не вздумай возжелать и так далее. Короче. Не греши – будь хорошим – будет тебе веселие. Жизнь вносит некоторые коррективы в эту заманчивую торговую формулу «товар-деньги-товар». Как правило, мы получаем по морде или же, наоборот, некий профит - без всякой связи с реальными достижениями. Потом мы тратим годы на то, чтобы объяснить себе и окружающим, что труд – всему голова, не родись красивым, а родись счастливым, работа не волк, в лес не убежит, всяк сверчок знай свой шесток, не потопаешь – не полопаешь, не хочешь зла – не делай добра, благими намерениями вымощена дорога в ад, Бог не Тимошка – видит немножко и тому подобное. Как видим, народная мудрость также состоит из чьих-то стародавних сатори, облеченных в слова и обкатанных ртами миллионов мертвых людей до состояния удобоваримой риторической гальки. В результате наша жизнь, на которую мы бросаем иногда взгляд с какой-нибудь вшивой кочки (в момент рождения ребенка, или получения новой должности, или трагического ухода любовницы), представляется ровненькой нитью Ариадны с симметричными узлами событий, каждое из которых является одновременно причиной и следствием.

Причинно-следственную связь скрепляет только время. Уберите время из этого уравнения, и причины тут же смешаются со следствиями. И волк совершенно спокойно будет пастись с ягненком.

Вспомните, в самый момент свершения события, получения, так сказать, серпом по яйцам, первое, что мы вопием, возведя оче горе: «За что, Господи? За что?!»

Это и есть главное.

Ответ: «За то, выродок, за то».