Я всегда представляю их так: робкая старушка держит за руку улыбчивую девочку, рядом – стройная женщина в крепдешиновом платье. Прабабушка, бабушка и мама. Пра, Ба и Ма. Их жизни будто сплелись в тугую косичку. Я расплетаю ее. Долгого и связного рассказа не получается. Десятилетия проплывают в темноте. Слишком мало я знаю о них. Короткие вспышки памяти, обрывки бабушкиных рассказов, несколько фраз, впопыхах записанных для школьного сочинения «История моей семьи». Вот и всё.

Часть первая. Пра Анифе

Она родилась в богатстве. Отец ее Абибула был симферопольским купцом по прозвищу «Золотая трость». Провидение уготовило ему странную судьбу: похоронив поочередно трех жен и став отцом пятерых детей, он пережил и революцию, и гражданскую войну, и репрессии, и оккупацию Крыма, и Переселение, и умер в Андижане, дожив до 103 лет, от столбняка. Как врагу народа, ему не полагалось лечения.

Я смотрю на две чудом уцелевшие дореволюционные фотографии. Толстый картон истрепался и облез. Виньетки с паучьими лапками «ятей» и массивные медали с мужскими профилями в кокетливых усах. «Спецiальное ателье портретовъ. Симферополь». 

На одной - муж Анифе, мой прадед Аппаз, он держит на коленях маленькую девочку, окутанную кружевами. Говорят, что это моя бабушка, по датам не получается… Пусть это будет моя Ба, твердо решаю я про себя. На обороте фотографии есть карандашная строчка, арабская вязь. Один приятель перевел мне её, это оказалась дата чьей-то смерти. Кто написал, почему на нашей фотографии, кем был этот умерший в 1921 году неведомый человек? Ни Пра, ни Ба давно нет в живых, и этого не узнать.

На второй фотографии – две молодые женщины, их шапочки-фески щедро украшены золотыми монетами, на поясах болтается золотой инвентарь: маленькие кинжалы, кошельки. Одна из женщин, та, которая сидит, – моя Пра Анифе. Взгляд ее печален, как будто через объектив допотопной камеры ей удалось вдруг увидеть все ужасы своего недалекого будущего.

Анифе родилась в Симферополе в 1890 году. Училась в гимназии, где преподавание велось на крымско-татарском и арабском языках, и сразу же по окончании учебы была выдана замуж за купца Аппаза. Ее свекровь не отпустила от себя ни одного из своих четырех сыновей – для каждого после его женитьбы пристраивала она крыло к своему огромному и без того дому (говорят, этот дом цел в Симферополе и поныне). Жизнь Анифе шла своим чередом: молитвы, рождение пятерых детей, родня, няни, гувернантки, кухарки, горничные.

Когда мой прадед Аппаз умер от тифа в 1918 году, на руках у Анифе осталось четверо детей (младший сын годовалым утонул в бассейне загородного дома в Алуште). Денег к тому времени уже не было. Часть родни с семейными капиталами сбежала в Турцию, оставшиеся перебивались, кто как мог. Правда, вдове предложили раздать детей в семьи родственников, но Анифе отказалась. Без профессии, с многолетней привычкой барственного покоя, с маленькими детьми на руках, очутилась она в одиночестве. Прошлое, размеренное и благополучное, растаяло как дым – навсегда. Ей было 28.

С этого момента начинается жизнь совсем другой женщины – чернорабочей с винзавода, толкающей громадные бочки. Ликбез, корявый русский, комнатка в бараке на все семейство. В 1920 умирает от воспаления легких старшая дочь.

Пра Анифе надорвалась, но вытащила детей из голодной ямы. В тридцатые наступил период недолгого благополучия – дети выросли, старший сын Энвер получил профессию плотника, работал, вскоре женился, средняя дочь Сеза (моя Ба) работала заведующей детским садом для детей военных, младший сын Реуф поступил в летное училище. Он пропадет без вести в самом начале войны, когда бомбили аэродромы Кронштадта. Его последнее, еще довоенное письмо будет долго храниться в семье – юношеский восторг, красоты Ленинграда, «вот бы моднице-сестричке Сезе увидеть ленинградские магазины»…

Анифе ушла с работы и стала жить вместе с дочерью. Болела, перенесла несколько операций, но никогда не сидела сложа руки. Она работала всю свою долгую жизнь, вела домашнее хозяйство, воспитывала внуков. Моя мама говорила, что никого не знала добрее прабабушки Анифе. Она успела понянчить и меня, вот ее слова: «так её люблю, что хочу положить ее в свою раскрытую грудь» (по-татарски это звучит и короче, и красивее).

Мое первое воспоминание - еще в тумане бессознательного, семидесяти сантиметров от полу, мелкими шажками бегущее куда-то к огромному светлому окну, возле которого стоит гигантская кровать – это воспоминание о Пра Анифе. Она действительно в последние годы почти все время лежала в кровати у окна, а на подоконнике всегда хранилась коробочка конфет – для меня.

Умерла Пра Анифе в 1972 году. Передо мной фотография, сделанная незадолго до ее смерти.  Это лицо… Кроткий, бесконечно терпеливый взгляд. Если у ангелов есть лица – это лицо ангела.