Знал ли Шекспир (или весь состав труппы театра «Глобус»), создавая свои бессмертные произведения, что и через пол-тысячелетия их будут продолжать пытаться осознать и представить на почти всех существующих в этом мире сценах... Иногда кажется, что Шекспир ввел в свои вещи некий алхимический информационный код, который как будто заставляет творчески мыслящую часть человечества возвращаться к вечным вопросам бытия, постоянно искать и не находить ответы. Шекспир неизменно обращался к природным феноменам, лейтмотивом используя

солнечное затмения и лунные циклы.  Парады планет, буря, гроза язычески связаны с поступками и мотивами поведения его

персонажей.

Кто знает,  может быть, в этом таится мистическая загадка творчества "Уильяма, нашего, Шекспира"...

Думал ли об этом итальянский актер и (теперь уже) театральный режиссер Микеле Плачидо, известный советскому зрителю по фильму "Спрут",  когда ставил своего "Короля Лира", мне неизвестно... Но в любом случае, когда актер становится настолько зрелым, что пытается выразить свое видение классики как постановщик, это всегда любопытно.  С таким настроем я и отправилась на просмотр именно этого спектакля, правда, было это аж целый год тому назад, а для итальянской постановки проверка годом  - что-нибудь да значит, итальянский спектакль, проживший целый год - это ветеран сцены.

Отсутствие занавеса,   фундаментальной для театра вещи, –  уж и не вспомнить, кто первый в авангардном театре прошлого века придумал обойтись без него, ведь, с одной стороны, занавес скрывает тайну, за которой пришел зритель, но с другой - закулисье, как зазеркалье, иногда интересней, чем то, что на виду. Оформление в спектакле у Плачидо  заслуживает особого внимания. Никаких тебе фоновых задников, ( что тоже, в общем, не бог весть какая новация),  на гладкое покрытие сцены был положен “мраморный” подиум, на котором пространство поделено на две зоны – дворцовая роскошь средневековья и современный урбанистический хаос. Но все это было искусно перемешано, так, например, посреди бетонной арматуры и обломка канализационного бетонного стока возвышалась огромная корона, перевернутая набок, с лестницей посередине, вся обклеенная поп-артовскими портретами Энди Уорхолла, и еще всякой разной дребеденью, репродукции Веласкеса и старинный сундук (из него потом выпрыгивал средневековый Шут, и буффонадова правда звучала  в стиле поэзии рэп) и прочий антиквариат органично  встроены в арматурно-бетонный ряд, все  эти инсталляции испещрены были рисункамиграффити, и с чувством меры  “завалены” предметами соврискусства.

Сам Лир, то бишь Микеле Плачидо, предстал перед зрителем в льняном курортном костюмчике цвета фуксии и летних сандалетах, как какой-нибудь миллиардер из ОАЭ. В сочетании с абсолютно белой шевелюрой и такой же бородой это было “гламурненько”.  Регана и Гонерилья облачились в кожаные черные штаны и агрессивные ботинки на платформах под средневековыми платьями-плащами. Эклектика костюмов: средневековый верх – и современный низ. Все персонажи, олицетворявшие злодеев, были одеты как готы,  а охрана короля  - в штаны хаки и бундесверовские ботинки американской наемной армии, что ж, видимо, боевики тоже могут вдохновлять на искусство. 

Два полярных мира – роскошь дворцов и дно помоек попеременно выхватывались освещением в зависимости от действия. Свет был продуман, а (вот, начинаю брюзжать) музыки почти не было, из-за этого спектакль то и дело терял  ритм.  Да еще  Корделия в момент своей героической кончины исполнила саундтрек из мульткартины  «Шрек», прекрасную, но порядком избитую уже песенку «Аллилуйя». Но зато интересный использован был прием. Корделия была «повешена»,  ее прекрасный голос вдруг был прерван на полуноте,  “бойцы” английской армии, в противогазах и в плащ-палатках, приподняли ее высоко  над землей, показав своеобразную эстетику торжественной казни. Затем хрупкое тело положили на стальной  стол хай-тек, тот самый стол, где казнили и Глостера, с характерным щелчком вырвав ему глаза (ох и кровищи было!).  И в этот же самый момент повязка на глазах  у бронзового бюста Платона окрасилась кетчупом. Вот такие элементы блокбастер-шоу.

Интересный момент, актеры, закончив свою сцену, никуда не уходили, а просто отходили вглубь, сходили с подиума, и там “занимались своими делами”, переодевались, курили, пили воду,  и это  живое движение теней и силуэтов на заднике сцены создавало дополнительный мистический эффект.

У театрального режиссера есть две самых страшных фобии: зритель уснувший, и зритель, демонстративно покидающий зал. От этих двух печальных обстоятельств всегда есть одно крайнее средство: раздеть актера догола.  Этот верный прием не только взбодрит  поскучневший зал, но и не позволит уже ему утомиться до конца представления. Так вот, юноша,  игравший Эдгара, вдруг посреди монолога очень неожиданно, как бы сдирая с себя кожу,  оголился до состояния полной беззащитности, обмазался неизвестной субстанцией, напоминающей глину и стал “править себя” куском бетона, как бы обильно “истекая кровью”, потом, будто спохватившись, начал судорожно обвязывать обнаженные чресла рубахой, сделать это ловко как-то не получалось, в результате еще более усиливалось ощущение истерики и чего-то очень комичного, но никто не смеялся, потому что даже самый искушенный зритель слегка впал в прострацию, а зрители не очень опытные просто на время перестали дышать.

Но это были еще цветки, в конце предпоследнего акта Регана и Эдмонд упали  в тот же угол,  обнажившись до пояса снизу, и в течение нескольких пар секунд, осуществляли нечто, сильно напоминающее половой акт, после чего усилиями светотехники внимание публики было переведено к другой мизансцене -  “Лир в смирительной рубашке” , и -  «всякое животное после соития печально», -  партнеры (теперь уже  во всех смыслах) там, в полумраке, неторопливо приводили себя в порядок.

Сам же Лир, (он же - М.Плачидо, он же – в позапрошлом легендарный комиссар Каттани),    в течение почти всего второго акта ходил со спущенными штанами в знак своего сумасшествия, время от времени садясь в таком виде на автомобильные покрышки,  как на унитаз, и так сидел,  всеми забытый и покинутый долго-долго...

В целом, немало в этом спектакле было находок, метафорически интересных и актуальных. Так, например,  воткнутые  рукоятками вверх  стальные мечи после жестокой битвы становятся кладбищенскими крестами... Все погружается во тьму и через секунду зрителей ослепляют светом многочисленных «фар» с воем несущихся мотоциклов.  Во время бури пепел опадает на главу кающегося в своем прежнем равнодушии Лира... Герои ведут все  свои «деловые переговоры» за длинным металлическим столом хай-тек, на него же потом кладут мертвую Корделию... Такие, в общем, понятные замыслы. Может быть, даже слишком понятные и адаптированные под сегодняшнего зрителя с  клиповым  лайк-клик-лапидарным сознанием.

 

Реплики, подслушанные на выходе, о качестве зрителя могут рассказать больше, чем даже качество безрассудно подаренных аплодисментов:

 

Какое свинство! Какое свинство творится в театре! До чего дошли нравы! Приличному человеку уж и на спектакль прийти невозможно, непременно окунут с головой в клозет!   

- Простите, но в телевизоре вам каждый вечер еще и не то показывают, вас это не смущает?

- Так то телевизор, а то – театр. Совсем обалдели - живьем уже раздеваются.

 

- Так я не понял, на актрисе трусы были?

- Не-не, не было. Можете мне поверить, мне с пятого ряда было все отлично видно.

- Да были, были. Такие, совсем незаметные.  Ну, как у той певицы, из Сан-Ремо.

- Я вам точно говорю, они  оба были  до пояса в чем мать родила.

 

- Ну, я никак не ожидала, что этот актер прямо все-все с себя снимет. Ужас.  

- Да ладно, в синем свете рампы он был все равно что в тонком трико.

- А сам Плачидо тоже зачем-то штаны снял. Хи-хи.

- Жесть...

- Да...а трусов-то точно не было...

 

фото