Все это начал Виктор Гюго, заявив  в своем романе "Собор Парижской Богоматери", что "Это убьет то". "Этим" была литература, книга и романы, а "Тем "- средневековая архитектура. Это  понимали  как спор искусств между собою. Но стоит только припомнить, что собор был еще и "Библией для неграмотных", как  этот спор искусств между собою примет более серьезный характер. А именно, вероучение будет заменено  фантастическими рассказами писателей, которым дано право публиковать все, что захочется.Сегодня вся эта проблематика перекочевала из литературы на экраны кино и телевидения, а теперь уже и в интернетТут обнаруживается одна из классических загадок архитектуры, получающая неожиданное решение.Эклектику принято считать феноменом дурного вкуса, хотя рождалась она  как победа вкуса над всякого рода догматизмом, так как по идее - эклектика - есть выбор наилучшего из всего, что только возможно.Городские здания  согласно романтической широте вкусов должны изображать самые разные стили из истории человечества, и улицы должны превратиться в своего рода наглядную историю. Собственно говоря, тут  архитектура поднималась до  готики или до  того, чем был в Средние века Собор Парижской Богоматери. Улица становилась  наглядной Историей для неграмотных и  город становился, как у Томмазо Кампанеллы, учебником.Таких улиц  все же,  вопреки фантазиям Гоголя. ( см его статью в Арабесках)  не было построено, но все же городские площади и улицы второй половины 19 века стали чем-то весьма удобочитаемым и поучительным.Затем пришел авангард и модернизм,  выбросил к чертям собачьим все стили и всю эклектику и превратил улицы в своего рода трубы для  быстрого передвижения.Но интерес к истории этим убит не был и  в данном случае. Это -  транспорт и скорость не убили до конца. То, то есть  исторические  формы жизни.Теперь люди,  пользуясь автомобилем и самолетом,  устремляются в отпуск, чтобы увидеть Египетские пирамиды, средневековые соборы, крепости и монастыри уже не на улице, на которой они живут, а на месте их исторического возникновения.( Об этом пишет Б.Гройс)А  открыло эту страсть к путешествиям, скорее всего, -  кино, которое вслед за массовыми печатными иллюстрированными изданиями ( прежде всего, журналами и почтовыми открытками) стало знакомить  жителей больших городов со всеми архитектурными чудесами света.Получается интересное оборачивание доставки этих чудес  к очам  любопытствующих. В 19 веке, когда автомобили и поезда были еще не столь быстроходны, а самолетов и телевидения вообще не было - историческая и географическая архитектура приносила  свои  образы  горожанам в виде каменных фасадов и  композиций. Теперь же такая тяжелая  артиллерия визуальной информации заменена более быстрыми , дешевыми, легкими и даже совершенно эфемерными средствами мгновенной телепортации всего, что угодно, куда угодно.Наверное, самый потрясающий пример такого рода метаморфозы дает Гугл, который кругосветные путешествия сделал доступными для всех, и превратил их в свободное  парение над землей,  - что то вроде полетов не то ангелов,  не то демонов - лети мгновенно  в любую часть света и приземляйся и  рассматривай любой город, село, хутор или просто речку или островок  сколько вздумается. В ближайшем будущем с развитием техники можно, наверное, будет чуть ли не цветы и грибы искать на других континентах, знакомиться и болтать с прохожими на улицах и пр.Местожительства  теперь есть точка, в которой вы соединены с интернетом, точка нахождения вашего айпэда и айфона.Но эта легкость и доступность не может  быть совершенно даровой, чем же она оплачена. Оплачена она как раз исчезновением вашего место жительства с  карты  и поверхности земли. Как таковое, оно становится чем-то  совершенно эфемерным, виртуальным и чуть ли не абстрактным.Едва ли кто-нибудь  будет  искать вид своего двора в Гугле вместо того, чтобы просто поглядеть в окно.Остроумие Майкрософта, назвавшего свою поисковую систему "Окнами" ( Windows)  состоит в том, что окнами и стали именно мониторы. И это при том, что  сами окна не только не исчезли, но как бы расширились на всю стену и их теперь в особенности приходится завешивать жалюзи, чтобы не мешали смотреть на экран, чтобы "не отсвечивали".Но тогда мы можем  сделать следующий шаг в нашем рассуждении и предположить, что то, что мы видим на экране, в действительности заменило то, что происходит с нами и видно нам без экрана, в самой жизни. Сама наша жизнь, не будучи Библией,  все же  оставалась чем то весьма существенным, и замена ее  кинокартиной,  телесериалом или компьютерной игрой  стала означать победу виртуальности над реальностью.Но стоит только начать доискиваться до того, что же такого в этой реальности собственно реального, как мы попадаем в новый  виток парадоксов. Оказывается, хотя в окно нам виден на самом деле собственный двор и улица - их реальность сомнительна. И сомнительна она потому, что мы сами не принимаем участия в жизни этого двора или улицы. Мы ждем чтобы улицу подмел дворник, сад полил садовник и вообще все, что происходит там, на дворе и улице, оказывается опосредовано какими-то службами, а у этих служб - своя линия - они повинуются планам, предписаниям, проектам  каких то институтов, и оказываются так же далеки от нас как  виды поверхности Марса или Луны. Но Луна и Марс нам интереснее как раз потому, что там наше участие точнее неучастие как раз естественно и нормально, тогда как небытие в радиусе ста метров для нас  достаточно мучительно, хотя и не осознается.Более того темпоральность, то есть временные параметры нашего присутствия в нашем реальном окружении оказываются для нас неестественно замедленными. Поэтому нам интереснее следить за судьбами далеких от нас  жителей аббатства Даунтон, чем за  жизнью собственных соседей, членов семьи и  знакомых. Нам хочется изменений и темпов, которые инертная архитектура и среда предоставить не могут. И получается, что не только из своих домов мы выезжаем в отпуск - мы  выезжаем в отпуск  из наших собственных жизней.Мы притворяемся любознательными, чтобы оправдать это бегство от самих себя, хотя на самом деле нам глубоко безразлична история, представленная в виде туристического посещения какого-нибудь памятника. Ведь это же не жизнь.Проблема архитектуры оказывается в том, что она выпала из жизни и потому перестала быть значимой, но та виртуальная реальность, которую несет с собой экран - нашей жизнью, разумеется, не является  - это все же сон, сон, внушенный  режиссером и актерами.Актеры и персонажи постепенно начали играть в нашей жизни ту же роль, какую некогда играли святые священного писания - мы сочувствуем им больше, чем самим себе, так как на их примерах мы пытаемся сформировать свою жизнь по  образцам.Мы нуждаемся в таковых образцах жизни, поскольку они даны в драматических событиях ускоренного времени и потому  делают нас как небожителей, созерцателями  превратностей жизни сверху, а с другой стороны, мы  в какой-то степени становимся соучастниками событий, подсматривающими за  героями, к которым мы неравнодушны.Складывается своего рода двойная виртуальность игры в жизнь, в которой  ролевые фантазии , разыгрываемые в быстром темпе, гораздо увлекательнее реальных жизненных перипетий осложнены  отношениями,  долгими развязками и имущественными неудобствами.Часто  выражаемое предпочтение к эфемерной светоносной архитектуре. разным вариантом парений и полетов,  световых феерий и пр.  выдвигаются в качестве желанных идеалов, поскольку они не отягощены прозой жизни е техническими трудами и пр. трудностями.Современная бытовая техника и дизайн стремятся освободить нас от этих трудностей, но для чего?  Для того, чтобы мы как можно скорое покидали этот план реальности и попадали бы  в виртуальный план желаний.На осознании этого стремления  построил свою теорию миров Зигмунд Фрейд, разделив мир исполнения желаний и мир  налагаемых на людей запретов и трудностей. При этом он имел в виду только запреты, но, как оказалось, простые трудности выступают как прекрасный эквивалент запретов. Необходимость готовить пищу, убирать грязь, топить печь ничуть не слаще обязанности  подчиняться законам, служить в армии и платить налоги.Война миров,  не сводится к войне архитектуры и кинематографа - которая в истории то выходила на первый план, то смешивалась в какой-то общей фантазии. Это война  желаний и необходимости,  соблазнов и  трудностей,  воображения и  прозы жизни.Тогда вопрос о соотношении  виртуальных реальностей, к которым принадлежит и кино, и литература и телевидении и архитектура  становится более конкретным вопросом морфологии интенций и препятствий. И появляются  варианты сочетания этих морфологий далеко не сводимые к борьбе вещественного и  визуального, эфемерного и тяжелого.Принимая во внимание идею С.Переслегина, что смысл войны состоит в экспансии смыслов, я бы рискнул сказать, что в войнах миров не победы, а поражения оказываются значимыми, так как именно пораженная сторона впитывает смыслы, победившая тоже- но реже. Примеры - победы варваров над Римом или  греков над Персией.В этом смысле победа кино над архитектурой принесла больше архитектуре, чем кино. Хотя  архитектура пока что еще не успела сделать из этого поражения своих смысловых выводов. Дело 21 столетия эти выводы все-таки сделать.В архитектуру вследствие экранизации  сознания массового общества стало входить Время, хотя и не так, как  оно существует в кино.Интуитивизм Анри Бергсона - ровесник кинематографа, но борьба философии жизни с пространством сильно опоздала и первая половина  20 века оказалась  победой пространства, видимо первая половина 21 века имеет шанс на реванш. Пока что этого не произошло и пространство, возбужденное темпоральностью, не хочет сдаваться, извиваясь в причудливых формах параметрической архитектуры Шумахера и Хадид.Для осознания этих коллизий, видимо, недостаточно критицизма Деррида и его архитектурных иллюстраций Эйзенмана,  необходимо вернуться к принципам философии жизни, европейскому нигилизму, сопоставить его с нигилизмом буддизма и маздеизмом, Заратустрой,  "смертью Бога" и вечному возвращению, равно как и к судьбе христианства от первых свидетелей до  заката коммунистической утопий 20 века.