Если камень рассматривать не как простой технический материал для строительства,  с точки зрения его стоимости, прочности, тяжести, влагостойкости и доступности и даже не с точки зрения его декоративных свойств, то остается рассматривать камень как субстанцию, связанную с феноменологией переживаний, которая, так или иначе, имеет мифологическую связь с историей сознания и культуры.Но тут мы попадаем в  хронологическую сферу огромного масштаба и  далекого начала.  Мифология  камня  может принадлежать, скорее всего, каменному веку, от которого у нас не осталось мифов. Большинство мифов, которые мы знаем, принадлежат периоду неолита, когда сам камень сделался уже не основным предметом памяти и внимания, когда на сцену выступили множества технических орудий и  ремесел, видов труда, войн, власти и т.п. сфер деятельности в их новой технической упаковке, и отыскать камень в этом новом периоде сохраненной для нас мифами крайне трудно. Но это не значит, что мифология камня окончательно заслонена в нашем сознании позднейшими эпохами. Скорее, следовало бы предположить, что она ушла из области прямой наррации, утратила свои сюжеты, оставшись, тем не менее, на положении  фундаментального основания  в котором и камень и другие стихии - вода и огонь - выступают  наравне с камнем, но сохраняют свое сюжетное значение. А камень  выходит из области видения и памяти, оставаясь своего рода их подсознательной основой.Иными словами миф камня приходится скорее реконструировать, чем наблюдать и  опираться при этом придется на логику развития мифологии в целом, пытаясь высветить в ней зоны, заслоненные позднейшими событиями. Это опять-таки сфера "археологии знания", но, возможно, и не в смысле Фуко.Камень - пусть он и был важнейшим сюжетом мифа, -  столь громоздкая вещь, что  некоторые его регистры должны были бы погрузиться во тьму,  когда на первые план вошли более подвижные  структуры. Единственной сферой, в которой камень не утратил своей роли остается сфера похоронного  ритуала, где камень сохраняет свое место вместе с огнем и водой. Стало быть, именно в зоне проблематики умирания-рождения, жизни и смерти.  Это обстоятельство можно рассматривать и как условное смещение тематики камня в сторону жизни и смерти, хотя  полагать, что камень не имел иных, более ранних коннотаций, было бы неоправданно.Идя по этому пути, мы сталкиваемся  со смыслом камня как одновременно смыслом времени и жизни, так как только жизнь, наделенная сознанием и памятью, создает действительность времени. То есть придает тому, чего нет - прошлому и будущему - смысл наличного существования как бытия.В природе нет никакого времени, в ней могут быть события - порой катастрофические, порой заурядные, но они не проецируются миром никуда так как принадлежать всего лишь мгновению, за границами которого может быть только, то, что  удерживается памятью или рисуется желанием - и память, как и желание - атрибуты жизни, как особого способа существования в мире и, следовательно, как особого мира.Бергсоново время как дление  - естественное следствие философии жизни, как особого феномена погруженного в темпоральность. В эйнштейновском или декартовском времени нет жизни. "Рес экстенса", как  и "рес когитанс"  имеют дело со временем только при посредстве жизненной интуиции состояния присутствия и продолжения - сами по себе события в мире вещей, как и события в мире мыслей  уже вне времени и, следовательно, вне жизни. Жизнь в этом смысле нечто иное, чем мысль и мышление, деятельность и  вещь - она лишь длится, при этом  не столь уж важно, длится она как воспроизводство своего существования или как безвольное  течение по реке времен.Правда, мышление предполагает язык, если это мышление  знаковое, языковое. Но язык то и выводит  из мира,  отрывает от него,  исключает существование жизни -  выносит жизнь за скобки. Мысль останавливает  жизнь и ввергает нас в некое пространство возможного, в  том числе возможного во времени. И этот переход в сферу возможного создает артефакт времени, часов и лет, возрастов, прошлого и будущего.Камень для жизни оказывается  воплощением временности и памяти, без всякой попытки  их считать или в них располагаться. Он  всасывает время в свою субстанцию как своего рода плотность и вес, непроницаемость, вынесенную за скобки реальности, и представленную чистому созерцанию. Ведь созерцание в своей собственной временности и темпоральности как созерцание времени невозможно, время нельзя созерцать и возможно только камень ( впрочем, тут стоит быть осторожным, не исключено, что музыка играла не меньшую роль) и  во всяком случае камень в том числе   создает для этого в высшей степени  искусственную и искусную возможность. Тем самым созидается мир и бытие,  в которых есть рождение смерть две точки, эту невозможность созерцания  подтверждающие - заглянуть во время до своего рождения и  после своей смерти мы можем только в каком-то отрешенном от жизни как таковой состоянии расширенного сознания. И если бы не  отсутствие у человека  способности жить  самим мгновением, в котором ему  тесно - он никак не мог бы решиться на такое безумное  дело как жизнь во времени.Тут  к памяти примешивается категория масштаба. Мы  хотим есть или спать, и в этом желании настоящий момент расширяется до достижения сна или пищи. Синхронно существованию только само желание как инстинкт - проекция желания во времени и пространстве к своему объекту есть уже выход в виртуальность и в  воображение. В каком-то масштабе это, видимо, неизбежно и необходимо. Но делать из этой необходимости  главную  идею существования и распространять желание на время и пространство как экспансию, не имеющую границ,  приводит и к безумию  постоянной неудовлетворенности и к иллюзии посмертного продолжения, хотя именно в раю и  аду  желание продолжения теряет последний смысл - как продолжение равно бессмысленного страдания или наслаждения,  ибо их смысл сугубо темпорален.Камень  в этой  перспективе все замыкает на себя и успокаивает  суетливость экспансионизма. Он  не пространствен и не темпорален, он  инертен и  символизирует тот покой, который отрицает движение - вот почему перетаскивание больших камней  становится до смешного похожим на безумие и почему перед этим процессом - будь то перетаскивание пирамид или мегалитов  и нам остается только загадочно улыбаться.Вот почему не тектоника конструкции, а тяжесть инертности придает архитектуре смысл, уравновешивающий  экспансивность воображения и  речи. Вот почему архитектура, стремится к компромиссу и расширяет вневременность до большого времени, которое будучи относительно трансцендентным все же свертывается в архитектуре в точку ее наличного присутствия и тем самым снимает напряжение бесцельной подвижности  вперед или назад, в будущее и в прошлое. Вот почему архитектура, как памятник прошлого, столь же  виртуальна как и обещание будущего - она эти временные  сферы  несет в себе  как  парадоксальное совмещение времени и  пространств.И именно поэтому она в век безумной темпоральной экспансии или просвещенного футуризма стала чем-то излишним, хотя только она и способна еще спасти от этого безумия  экспансионизма,  заставляющего нас в буквальном смысле слова забывать о себе.Именно в этом Хайдеггер находил смысл архитектуры как Дома, превращая даже язык,  выводящий из дома ( и ведущий в сторону Киева или Рима) в неизвестно куда, в новый Дом бытия.Сегодня мы лишь приближаемся к этому Дому, который я склонен отождествлять с нашей планетой,  взятой в ее вневременном бытии как рая или ада  одновременно, как данности и дара,  природу которого не понять никогда и никому.