Все записи
12:41  /  5.10.17

3869просмотров

Я помню вас, Нина Лукинична!

+T -
Поделиться:

 

Года три назад я оказался в Сикстинской капелле. Наконец, дошел до нее – и не один, а с дочкой. Китайцы, американцы, немцы толпились вокруг. Международный гул иногда прерывал строгий возглас: «Silenzio!» Я поднял голову и увидел их на потолке: Адама и Бога. И улыбнулся. Как долго, ребята, я до вас добирался. Сорок лет. Ну привет.

…Впервые Адама и Бога я узрел крохотными, на почтовых марках. Это был набор «Микеланджело», который мне подарила Нина Лукинична. «Ты ведь собираешь марки, – сказала она. – Возьми!» И рассказала мне о Сикстинской капелле и некрасивом художнике Микеланджело, который бранился с Папой Юлием Вторым, сидя с кистями на лесах под самым потолком.

Декабрьским вечером очень далекого года я бежал от нее домой, а под курткой у меня были спрятаны двое новых приятелей – Бог и Адам. Я поместил набор «Микеланджело» в кляссер – на самое почетное место. Часто открывал, рассматривал на диване свою крохотную «сикстинскую капеллу», ел сгущенку прямо из банки и думал о каком-то неведомом городе Риме и некрасивом художнике Микеланджело.

В моей средней школе Люблинского района Нина Лукинична вела рисование и историю. Не знаю, почему такое неожиданное сочетание. Нина Лукинична точно была художницей, а историю просто неплохо знала. И для нас, четвероклассников, наверно, ее попросили вести, не смогли найти другого педагога.

А я любил и рисованию, и историю. И мне сразу понравилась Нина Лукинична. Она всегда словно чуть улыбалась сама себе, она ходила в длинных, старомодных платьях с кружевными воротничками, волосы убраны в большой пучок. Сколько ей было лет? Может быть, 35, а может сорок. Самое удивительное – Нина Лукинична не умела ругаться, совсем не могла повысить голос. Это в нашей-то школе, где семиклассники уже потягивали пиво на уроках, а парня из 8 «А» приговорили условно – за поджог гаражей. Где только военрук Козлов мог навести порядок на перемене своим громовым «Silenzio!». То есть – «Молчать!»

И вдруг она – Нина Лукинична, со своим тихим голосом, со своей полуулыбкой и кружевными воротничками – совсем нездешняя.

Но я не знал, как к ней «подъехать». Мне было десять лет, я стеснялся. Но однажды после урока истории она спросила, кто мог бы помочь ей убраться в классе. Подняла руку подхалимка Света. Я набрался духу и тоже поднял руку. Света быстра вытерла доску, продемонстрировала свое рвение и удалилась. А я остался. Сказал Нине Лукиничне, что очень люблю историю. И рисую. «Какой ты молодец, – улыбнулась она. – Покажешь рисунки?» – «Конечно!»

Так мы подружились.

Вечерами я бегал к ней в гости. Мой путь пролегал мимо пивного ларька, от которого пришел бы в восторг Питер Брейгель. Пьяные красномордые мужички, в том числе отцы моих одноклассников, здесь кричали, дрались, падали. Сразу за пивной был знаменитый местный вытрезвитель, очень удобно. А я бежал дальше, мимо продмага, мимо голубятен и гаражей.

Квартира Нины Лукиничны была на четвертом этаже. Я поднимался, стучал об пол ботинками с вечно рваными шнурками, стряхивал снег. Звонил в волнении. Она открывала: «Добрый вечер! Проходи! А у меня есть очень вкусные конфеты». Ее маленькая квартира для меня была как музей: на стенах натюрморты и портреты. В первый визит я так восхищенно их рассматривал, что Нина Лукинина засмеялась: «Ничего особенного, это мои работы».

Она жила вдвоем с пожилой мамой. Они были очень похожи. Мама ходила в таких же старомодных платьях, с таким же пучком. Мама приносила мне чай и конфеты «Мишки» в вазочке. Мы садились, Нина Лукинична доставала какой-нибудь альбом и рассказывала мне – о Ботичелли, о малых голландцах и этих – как их? – импрессионистах. От конфет я вежливо отказывался, а потом незаметно съедал все и заботливая мама подкладывала еще.

У каждого из нас обязательно была в жизни своя Нина Лукинична. Мудрая, добрая, внимательная. С конфетами, чаем, тихим голосом. Которой мы могли рассказать больше, чем родителям и друзьям. Иначе зачем вообще нужна школа?

Тогда же, в четвертом классе, случилась и моя первая любовь. Это была одноклассница Ира, чуть похожая на Марину Неелову. Смущаясь, теребя конфетный фантик, я как-то рассказал Нине Лукиничне об этом. Она улыбнулась, ответила: «Алеша, это же прекрасно! Первая любовь…» И растерялась, не зная, что добавить. Судя по всему, она сама никогда не была замужем. Но однажды на уроке  заметила, как я под партой передаю Ире записку. И вдруг оборвала рассказ про каких-то древних греков, и произнесла, глядя в зимнее окно: «У вас, ребята, начинается очень счастливое время. Первых влюбленностей. Знаете, это…» Кто-то из двоечников на последней парте захихикал. Нина Лукинична замолчала, смутилась. И снова начала про греков.

Наша дружба продолжалась всю зиму и весну. Я ходил к ней в гости и всегда убирался в классе. А в конце мая, когда я небрежно размахивал веником по полу, она неожиданно сказала мне, что уходит из школы. Пояснила: нашли молодых учителей на рисование и историю. «Я очень рада, – улыбнулась она. – Молодым ведь надо давать дорогу, правда?» У нее был очень печальный взгляд.

А за окном цвели яблони и летали сумасшедшие бабочки. Меня ждали друзья. Я обещал Нине Лукиничне, что обязательно буду приходить к ней в гости. Обязательно! – «Конечно, Алеша, я всегда тебе очень рада».

И больше ни разу к ней не пришел и даже не позвонил. Никогда ее больше не видел.

Где вы, моя дорогая Нина Лукинична? Моя добрая учительница. Живы ли? Сорок лет прошло. Я ведь даже не знаю вашей фамилии. Простите, что больше не приходил к вам. Простите, пожалуйста! Но ваш набор марок у меня, я всю жизнь таскаю за собой этот кляссер, я берегу вашего Бога и вашего Адама. И в Риме, под сводами Сикстинской капеллы я сразу подумал о вас. Я ведь блуждал сорок лет, чтобы вернуться к тому же, на чем мы остановились тогда, декабрьским вечером в пятиэтажке Люблинского района. Я по сути остался тем же мальчиком, который взбегает к вам на четвертый этаж, и звонит в старый звонок. Чтобы услышать рассказ о некрасивом художнике Микеланджело и Папе Юлии Втором. Я совсем не изменился, просто постарел.

Я помню и люблю вас, Нина Лукинична.

Комментировать Всего 1 комментарий

Да, Микеланджело гений. И деньги брал за церковные заказы, и в то же время показывал, то он не зря по ночам ходил тайно от фанатичных христиан трупы вскрывать.