Все записи
13:15  /  13.05.20

6593просмотра

В поисках М.Б. К 80-летию Бродского

+T -
Поделиться:

На эти две буквы я долго не обращал внимания. Мало ли, кому там поэт стихи посвящал, все кому-то посвящали, особенно в юности, да и так ли важны две буквы поверх густого бродского текста. Ну «М.Б.», и что?

А потом – из мемуаров и интервью, которых становилось все больше – всплыла расшифровка, заветное имя. Марина Басманова.

Девушка странная, загадочная, нездешняя. Муза и мука поэта.

На этом приключения букв для меня не закончились. Лет уже наверно пятнадцать тому назад я выяснил, что эта Марина живет себе в Питере и даже по тому же адресу, на улице Глинки, куда некогда бегал юный Иосиф. Тут я и офигел, если выражаться совсем без метафор.

То есть это было примерно как мне сказали бы во Флоренции: «А Беатриче  до сих пор живет вон там, в переулке. Ага, куда Данте заглядывал».

И я решил, что эту Марину надо разыскать, сделать интервью, разговорить, раскрутить. Что сложного?

…Она была на два года старше Иосифа. Отец – художник, довольно известный. Сама тоже художница. Известна дата знакомства Марины и Оси – 2 марта 1962 года. Дата, которую надо бы выбить на невском граните или начертать пальцем на запотевшем стекле жаркой питерской коммуналки – неважно. Они встретились на домашнем концерте, его давал композитор Тищенко. Марина любила музыку. Иосиф полюбил Марину.

Судя по всему, навсегда, до смерти.

Сколько бы я не читал о ней, сколько бы не спрашивал тех, кто был с Мариной знаком – она всегда ускользает. Вот есть Ося, страстный, плотский, всклокоченный – а рядом с ним призрак. Который он будто сам и создал. Не Марина, а идея Марины.

Ну да, известна краткая оценка Ахматовой: «Тоненькая, умная и как несет свою красоту! И никакой косметики. Одна холодная вода!». Или более прозаическая – Людмилы Штерн, подруги и биографини поэта: «Очень бледная, с высоким лбом, голубыми прожилками на висках, вялой мимикой и тихим голосом без интонаций, Марина казалась анемичной».

Кто-то вообще писал, что «не рыба, не мясо». Ну и в знаменателе дробных воспоминаний – что он в ней, блин, нашел?

Нашел. И это уже факт мировой, блин, культуры.

Они ссорились, порой страшно, сходились и расходились, Иосиф возникал с перебинтованными запястьями: резал вены, но рука дрогнула, назовем это так.

Родители Марины не любили Иосифа. Родители Бродского не любили Марину.

А потом Иосиф скрылся в Москве, его уже преследовали как «тунеядца», поручил Марину своему другу Бобышеву, тоже поэту. Опекать.

Тот явился с Мариной к друзьям, на комаровскую дачу, встречать новый, 1964-й год. В ту ночь между Бобышевым и Мариной случилось то, что выходило далеко за рамки опеки. Наутро Марина подожгла в комнате занавески, с улыбкой произнесла: «Как красиво горят…»

Вот это «как красиво горят» стало чуть ли не единственной фиксацией голоса Марины – во всех мемуарах. Кажется, она всегда молчала. Вокруг беснуются поэты, художники, музыканты – она молчит. Все носятся с Бродским, боготворят его, проклинают, делают ему биографию – она молчит.

Но главное – не молчал Иосиф Бродский. Он говорил. Стансами и сонетами. Кажется, к кому бы из женщин он всю жизнь не обращался в стихах, хоть к Марии Стюарт – все равно это было объяснение с Мариной.

Дурацкая затея – обсуждать, стал бы Иосиф Бродским без М.Б. и всех этих юношеских драм. Без этой трагической измены с Бобышевым, которая волновала его куда больше, чем суд над ним. Любил ли он саму Марину или те эмоции, на которые она его обрекала?  Была ли Марина на самом деле, или она «изобретена» Бродским? Была его женщиной или идеей?

Марина всегда ускользает. Бродский ведь даже никогда ее не описывал. Первое же стихотворение 1962 года, посвященное ей («Я обнял эти плечи»), рассказывает нам подробное не о девушке – об интерьере:

 

…Стол пустовал. Поблескивал паркет.

Темнела печка. В раме запыленной

застыл пейзаж. И лишь один буфет

казался мне тогда одушевленным.

 

В этом же стихотворении он сам употребляет слово «призрак».

Но, конечно, она была. Она носила передачи, когда Иосифа засунули на психиатрическую экспертизу, она приезжала к нему в ссылку в деревню Норенская, оставалась подолгу. В 1967 году у них родился сын Андрей. Хотя Марина и тут не смогла без чудачеств: сыну дала свою фамилию, а отчество – не Иосифович, а Осипович. Будто его папой был Мандельштам, пошутил кто-то.

В 1972 году Бродского выставляли из СССР. Она, разумеется, была на прощании, но туда все пришли. Больше он никогда Марину не видел. У него были женщины, очень много женщин, даже близкие уже путались в них. Интеллектуалки, аристократки, богемные тусовщицы, филологические барышни, кого только не было. Бродский стал мегазвездой, американским поэтом и эссеистом, любимцем и любителем элиты. Потребителем дорогих пиджаков и виски.

А Марина жила себе в Ленинграде, иллюстрировала детские книжки. Кто-то рассказывал мне, что в ее доме всегда были задернуты шторы. Которые она, к счастью, больше не поджигала.

Они переписывались с Иосифом, разговаривали иногда по телефону, к нему в Нью-Йорк приезжал сын, и оба недовольны остались той встречей. Но живая Марина исчезла для Бродского навсегда.

Только не из стихов.

 

Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии,

ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?

Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии.

Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.

 

Это произносил уже лауреат Нобелевской премии 1987 года. (Кстати, насчет фотографий Марины: их почти нет, опять ускользает.)

Но еще до того, в 1981 году, был удивительный случай, описанный Карлом Проффером, американским издателем Бродского.

Иосиф решил вдруг жениться. Он был на конференции в Канаде и к нему подошла голландская журналистка. Точная копия Марины. Бродский, словно рехнувшись, отправился за ней в Голландию, быстро сумел добиться главной мужской победы (ну и кто не даст великому поэту?),  сделал предложение. Девушка была не против. Но судя по всему, Бродский все-таки понял, что от наваждения пора избавляться. Если бы он был героем «Соляриса», то отправил бы Марину-фантом в космос, к едреней фене. Но Бродский просто вернулся в Америку.

«Эта история, – заключает Проффер. – Показывает, какую невероятную власть имела над Иосифом даже идея Марины».

 

…я взбиваю подушку мычащим «ты»

за морями, которым конца и края,

в темноте всем телом твои черты,

как безумное зеркало, повторяя.

 

 

Честно говоря, я не знаю, была ли Марина в Венеции, на могиле Бродского. Если такое и случилось, об этом не узнал бы никто.

Моя затея встретиться с ней и сделать интервью оказалась абсурдной и глупо самонадеянной.

Марина Басманова не общается с журналистами, ни разу не согласилась на интервью. Она живет там же, на улице Глинки, и туда даже наведывались репортеры бульварных изданий, в надежде встретить Марину и о спросить о Бродском. (Само это сочетание – Бродский и желтая пресса – дико смешной оксюморон.) Но Марина ускользала. Репортеры ограничились фоткой квартирной двери.

Да, подобно многим «бывшим», она могла бы не то, что раздавать интервью, а написать целую книгу о великом поэте. Мемуары, которые бы озолотили ее, издания на всех языках! «Муза Бродского заговорила!», «Она вышла из комнаты!».

Но Марина всю жизнь молчит. Как та самая ахматовская вода. И за это молчание Бродский должен быть ей благодарен. За то, что она ускользает. За то, что она есть, и ее будто нет. За то, что он – гений, нобелиат и давно небожитель, в буквальном и переносном смысле, а она уже много десятилетий – М.Б., просто две буквы. 

Которые останутся в вечности. Уже остались.