Все записи
11:48  /  28.10.19

2202просмотра

«Эта власть ссучила всю страну». Буковский в 1991 году

+T -
Поделиться:
Фото: Борис Кавашкин/Фотохроника ТАСС
Фото: Борис Кавашкин/Фотохроника ТАСС
Владимир Буковский во время пресс-конференции в Москве, 1991 г.

Группа советских граждан в зале прилета международного аэропорта «Шереметьево-2». В руках у них цветы и плакаты. Граждане скандируют: «Бу-ков-ский!!» 

Седоволосый человек с мальчишеским лицом «шестидесятника» появляется внезапно. К нему бросаются. Окружают. Хватают за плечи. Просят автограф. Слышны крики «ура». Шум проносится за ним по всему залу, выплескивается на улицу. 

Там он произносит короткую речь, смысл которой сводится к тому, что в стране, которая верила в социализм с человеческим лицом, ему незачем было приезжать. А сегодня, когда страна бастует и люди борются, он здесь. «Если смогу помочь, я буду счастлив», – говорит он напоследок, садится в белую «Волгу» с казенным номером и уезжает.

Складывается впечатление, что это и вправду был Владимир Буковский. Сутки спустя я познакомлюсь с ним и побеседую, воспользовавшись своими журналистскими привилегиями. Комментировать интервью незачем – могу лишь сказать, что с Буковским было очень легко общаться, соглашаться легко, и не соглашаться тоже. И еще скажу, что по прошествии четверти века нельзя не отметить резковатую точность многих его фраз, начиная с той, что вынесена в заголовок. Только вот насчет Михаила Сергеевича Владимир Константинович, я думаю, заблуждался. 

Он пробудет в Москве несколько дней, провозгласит неизбежность военно-партийного переворота, обругает Горбачева, напугает, призовет соотечественников к всеобщей стачке и уедет к себе в Кембридж, произведя переполох в сердцах. Потом его еще слегка покритикуют в либеральной перестроечной прессе и легко забудут. В августе вспомнят, и он потом снова приедет, и мы опять встретимся, но это уже другая история.

А пока – за окнами дождливый московский апрельский денек, крутится пленка, все только начинается. 

 

- Как вас встретила Родина?

- Смешно было. Авиалиния перепутала час прибытия. У нас летнее время сдвинулось, а у вас в этом году не изменилось. Пограничник, увидев мой паспорт, сразу стал куда-то звонить. Попросил у меня билет. Я слушал краем уха. «Нет, - говорит в трубку, - билет тот же, вылетел из Лондона». Я стою, ваньку валяю. Пропустил.

- Обыскивали?

- Не-а. Совсем. Что меня поразило. Таможенник предложил заполнить декларацию и вообще ушел куда-то. Потом вернулся: «Что у вас в вещах?» - «Личные вещи». – «Идите». Я с ним, правда, по-английски разговаривал. Зачем объяснять, что я русский? И он со мной на ломаном английском говорил. А я уже толпу видел у выхода.

- Как вам эта встреча?

- Мне было неловко. Кричать стали... Какой-то шалый народ. 

- Вы покидали страну очередей, тотального угнетения граждан и политлагерей для инакомыслящих. Вы вернулись в страну безбрежной свободы, локальных гражданских войн и очередей. Обращаюсь к вам с вопросом, которым здесь встречают каждого эмигранта: что делать?

- Бастовать. Вы этот паразитизм бросайте. Что меня поражает, это ваша готовность сдохнуть пассивно. Я иногда сомневаюсь: может, я не русский, может, какой-то другой. Мне это дико. Вы что, не понимаете: к зиме у вас будет голод. Горбачев добровольно не уйдет. КГБ добровольно не уйдет. Значит, они будут стрелять. Как же так: бастуют шахтеры, не за себя, за общее дело, а вы ходите на работу...

- Если журналисты объявят стачку, то кто опубликует это наше интервью?

- Речь не о журналистике. Я говорю о производстве. Я лагерный человек. Если голодает один зек, голодает весь лагерь. Должна забастовать страна. Люди должны встать и сказать коммунистам: уходите!

- И что произойдет в этом случае?

- А что произойдет? У них много танков. Когда они обращены на Запад, это страшно. Но Россия большая. Я шутки ради посчитал, что на один танк здесь приходится 327 км². Вот и представьте себе танк, застрявший где-нибудь в тюменских болотах. Много он сделает?

- У них не только танки.

- Ну, как хотите, как хотите. Пока у вас нет мужества, колбасы не будет. 

- Простите, за колбасу я не пойду против танка. Скорее людей может подвигнуть к акции гражданского неповиновения тревога за себя, за близких, за детей. По-моему, по этой же причине люди сегодня остерегаются резких решений.

- Понимаю. Но я считаю, что это неверно. Нельзя производить в мир детей, если вы в этом мире не создали им человеческих условий для жизни. Это безответственно. Вот если останется эта власть, ваши дети будут воевать где-нибудь в Польше или Молдавии. Будут подавлять мятеж азербайджанцев. Вам это надо?

- Существует мнение, что самое важное сегодня – не допустить всеобщей резни. А что касается власти... Представьте, что коммунисты наконец уходят. Кто придет им на смену? Кто будет лидером демократической власти?

- Вы мыслите категориями XIX века. Нынешняя политика основана не на лидерстве, а на командной работе. Команда работает на лидера, лидер – на команду. Нужно срочно организовывать демократические структуры. Ваши депутаты сидят в своем российском парламенте и теряют время. Неужели не понимают, что за ними ничего нет, никакой власти? Отними у них завтра микрофон, и их нету! Надо объединяться. Назовите это хоть фондом, хоть партией. Понимаете, страна рухнет, и никого нет. Тех же чекистов от расправы не спасешь.

- Вот как.

- А какой же нормальный человек хочет видеть суд Линча? Если у вас государство, то должен быть порядок. Между прочим, пока гебисты чувствуют, что им грозит расправа, они будут яростно сопротивляться. Им тоже надо гарантировать жизнь в правовом государстве. У вас нет команды, а вы ищете лидера.

- Лидеры у нас есть. У нас есть много лидеров.

- Никогда не забуду. Сидим мы, в Вашингтоне столкнувшись, с Богомоловым, Селюниным, Тихоновым, завтракаем, ведем беседу. О будущем России. Они гадают, мучаются: «Слушайте, а кто же будет лидером? Собчак?» Селюнин чуть пригорюнился: «А по-моему, лидером должен быть Травкин...» А я тогда не знал ничего о Травкине. Фамилия очень смешная, да? Так представил себе: больша-ая Россия, безбрежная, а лидер – Травкин... Я им говорю: «Мужики, а чего мы тут сидим? Поехали в Норвегию, найдем себе варяга, привезем. Страна наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приедем к варягам, попросим, авось дадут нам Рюрика. Пусть володеет».

- Ельцин не похож на варяга?

- Ельцин честный человек. Искренний. У него действительно душа болит за страну. Это качество сейчас редкое у вас. Большинство вроде героя Высоцкого: «Зазеваешься, он хвать – и тикать». Словом, политически я поддерживаю Ельцина. Потому и счел для себя возможным приехать по его приглашению.

- Вы связываете какие-то надежды с грядущим избранием российского президента?

- Это ничего не даст. К сожалению. Когда увижу Бориса Николаевича, я ему сам скажу об этом. Сначала надо взять власть. Мне говорят про «народный мандат». Ну и что? У Ельцина и сейчас народный мандат, кто этого не знает? Он же не думает, что в КГБ решат: раз у него народный мандат, то им надо сдаваться. Нет. Конфронтации не избежать. Единственное, о чем следует думать: как избежать крови. Поэтому я тысячу раз готов повторять: нужна всеобщая забастовка. Это единственный шанс избежать крови и голода. Но я вас уговаривать не собираюсь. У меня в Кембридже все есть – и колбаса, и сигареты, и мыло. И дом большой. И сад большой. 

- Вам хочется мстить тем, кто вас преследовал?

- Нет. Кому тут мстить, это же система. Люди, потерявшие волю и душу. Так уж получилось, что лучше всего в этой стране я знаю гебистов, потому что больше всего имел с ними дело. Они такие же люди, как и все остальные. Откровенных садистов среди них я почти не встречал. Чаще всего просто равнодушные: ему приказали, он сделал.

Понимаете, эта власть ссучила всю страну. Так что все равны – что надзиратель, что гебист, что работяга, который колючую проволоку делал на заводе, что дипломированные граждане. Какая мне разница? Между прочим, по этой причине я готов встречаться и сотрудничать с любым, кто этого пожелает. Если ко мне сегодня придет надзиратель, который меня в тюрьме держал, я и ему протяну руку. А что делать? Вместе выживать надо. Другой страны нет.

- Вам снится тюрьма?

- Раньше снилась. По-всякому. Побег очень часто снился.

- Успешный побег?

- Когда как. Но у меня нет склонности к побегу. Знаете, в тюремной системе много правды. Там человека весьма точно квалифицируют. Если тебе ставят красную полосу на «дело» - ты склонен к побегу. У меня была синяя: «склонен к организации бунта». Поэтому меня всегда конвоировали два офицера. Держали под руки и шипели: «Не открывай рот!» Считалось, что если я открою рот, то все взбунтуются. Правда, я организовывал забастовки в лагерях...

- После всего, о чем мы говорили, как-то даже нелепо спрашивать о вашем отношении к коммунизму. Мне интересно другое: что такое, по-вашему, антикоммунизм?

- Это здоровая реакция, безусловный рефлекс, возникающий у человека, когда ему показывают коммунизм. О том, что такое коммунизм, я знал в 15 лет, в конце 50-х, и, поверьте, я не был самым умным. Все это знали. За исключением нескольких стариков, которые искренне в это верили, тянули сроки в сталинских лагерях и нередко потом шли в диссидентское движение. Среди них были мои друзья: Писарев, Костерин. Таким был генерал Григоренко. Но и он к концу жизни прозрел. 

- По-вашему, и Горбачев в «социалистический выбор» не верит?

- Нет, конечно. Последний правитель, который у нас верил в коммунизм, был Хрущев. После него уже никто. Конечно, мыслит Горбачев еще по-марксистски, поскольку его так научили. Но по-настоящему заботится лишь о сохранении своей власти. Кто он будет, если вы завтра распустите империю? Никогда не избиравшийся президент несуществующей страны. Кто будет он и его элита, если завтра наступит капитализм? Безработные. Они это отлично понимают. Добровольно не уйдут.

- Зачем же было затевать перестройку?

- Деваться было некуда. Страна разваливалась. Для того андроповское КГБ и разработало теорию и практику перестройки.

- Откуда такие сведения, Владимир Константинович?

- Абсолютно точные данные. В 70-е годы на Западе вышла книжка Голицына, чекиста-перебежчика. В ней рассказывалось о том, как упадет Берлинская стена, как позволят объединиться Германии, как будет организован в Польше «круглый стол» – словом, весь внешнеполитический сценарий перестройки. 

- Чем кончается книжка?

- Ленинским «нэпом» и попыткой возродить социализм. Конечно, они просчитались. Все тираны-реформаторы совершают одну и ту же ошибку: переоценивают силу своей власти и недооценивают народную ненависть. 

- Откуда же такие страшные просчеты у столь серьезной организации?

- Они плохо знают свой народ и плохо изучают историю. Они решили: раз Ленин ввел нэп, то и мы можем. Но не учли того, что, во-первых, Ленин вводил нэп в государстве, где людей еще не разучили работать; во-вторых, партия была еще молодая и голодная, цинизма и безверия такого не было, как теперь.

- Вы совершенно отказываете Горбачеву в желании искренне послужить Отечеству, пусть иногда и неумело? Признаюсь, мне он представляется фигурой скорее трагической, нежели зловещей.

- Я сужу о политиках по их делам. Знаете, Брежнев был человек совсем не злой. Сентиментальный. Слушал военные песни и плакал. Добрый был старик. Но он ввел войска в Афганистан и Прагу, насаждал революцию во всем мире, гноил нас по лагерям... Его личные качества при этом не имели никакого значения. Сам по себе генеральный секретарь ЦК КПСС может быть добр, зол, пребывать в добром здравии или в маразме, его именем могут подписывать пухлые тома сочинений или зловредные указы, но он в данном качестве не человек, он функция. Горбачева выбрали в «отцы» перестройки, потому что он казался хорошим исполнителем.

- Когда, по вашему мнению, наверху поняли, что перестройка провалилась?

- Году в 88-м. Горбачев тогда заявил на Западе, что, дескать, никто не мог ожидать такого взрыва национальных чувств. 

- Для вас это тоже явилось неожиданностью?

- Ка-кой неожиданностью?! Мы сидели с националами в лагерях – с украинцами, с прибалтами... Да и как можно было не ожидать взрыва в многонациональном государстве, где все до единой нации были насильственно приведены к «зрелому социализму»? Перечитайте Андрея Амальрика – «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» Он предугадал почти все. Он утверждал, что любое сверхнапряжение – и система начнет сыпаться. Так и случилось.

- То есть экономический кризис у нас...

- В этой системе невозможен чисто экономический кризис! «Этого не можно быть», - как говорил Ма Хун, китаец, который сидел с нами во владимирской тюрьме. Это идеологическая система. Значит, кризис идеологии. Кризис партии. 

- Однако на Западе сохраняется вера в Горбачева.

- Да, «горбомания» пока распространена. На Западе до сих пор марксистов больше, чем в России. Два-три раза в год я разъезжаю с лекциями по американским университетам. Удивительная вещь! Студенты на моей стороне, профессора против меня. Профессора ведь «шестидесятники», они все левые. А студент сейчас пошел нормальный, насчет марксизма не обольщается. 

- Не обольщаясь насчет марксизма, я все же не могу не сочувствовать Горбачеву. Тут чисто этический момент: трудно проклинать человека, который дал тебе эту возможность – проклинать.

- Вас интересует личность президента? Повторяю, в данной системе это не имеет практически никакого значения. Впрочем, в небольшой степени его характер влияет на развитие событий в стране. Он совершит жестокость – и отшатнется. Он никак не решается ввести военное положение в стране. В Баку уж как коммунисты старались, как нагнетали антимусульманскую истерию, и танки ввели, и народ призвали к мобилизации, но... Вышли русские бабы на улицы, сказали: «Мы не пустим своих детей!» Я его понимаю, Горбачева. В стране, где к власти, пусть ненадолго, придут военные, ему нет места. Ваши генералы его сместят и своего поставят.

- Владимир Константинович, вы сейчас можете представить себя советским гражданином? Допустим, на Корвалана обменяли бы кого-нибудь еще...

- Я бы не дожил. Я ведь сидел уже четвертый раз и прекрасно знал, что больше года на этой проклятой воле мне побыть не удастся. После тюрьмы меня ждал лагерь, затем – ссылка. Если бы сразу не намотали нового срока, то вышел бы я из ссылки в 83-м году. Думаю, я бы умер в тюрьме. Примерно в то же время, что и Толя Марченко.

- Вы свободный человек, живущий в свободном обществе. Нейрофизиолог, автор научных книг и статей. Вас не охватывает иногда ужас при том, что чуда с обменом могло и не случиться?

- О том, что меня меняют, я узнал только в самолете. Конечно, это был подарок судьбы. Теперь... теперь мне кажется, что иначе и быть не могло.

Было смешно очень, когда меня везли в самолете. Вокруг сидели чекисты, загадочные, как сфинксы. Молчали. Но когда стали подлетать к Швейцарии, загадочность с них как рукой сняло. Они вдруг почувствовали, что я прямо на их глазах превращаюсь в иностранца. Вот этот Буковский, негодяй в наручниках, – он будет жить в «Березке». А иностранец, он же вроде начальника, они со мной заговаривать начали! А потом прилетели... Оказалось, что швейцарцы – народ недоверчивый, раз обмен – они аэропорт танками окружили. Армия вышла. Чекист глянул в окно и присвистнул: «Блин, сходили в аэропорт!» Он, бедняга, небось мечтал жене колготки купить, все ведь люди. А его тут же в зону обратно. Я на них взглянул: «Теперь вы в тюрьму, а я на волю...»