Путин остался под санкциями. Порошенко, Меркель, Олланд не сумели по-настоящему остановить ни войну, ни агрессора. Все они  проиграли, и можно долго спорить о том, кто проиграл больше, но это споры пустые.

Известно также имя победителя. Это Лукашенко, бессменный глава Белоруссии, радушный хозяин саммита. Он опять светился от счастья, принимая дорогих гостей и рассаживая их вдоль круглого стола. Он снова всех мирил, избывая скуку одиночества и преодолевая тоску изгойства. Правда, реально помирить Европу с Россией батька вряд ли надеется, и знает, что на месте Путина точно так же мучил бы украинцев, а на месте Порошенко безжалостно, не считаясь с жертвами давил бы любой мятеж. Но он, к счастью для россиян и украинцев, является белорусским национальным лидером и воевать с ними не может. Поэтому он еще не раз будет возвышать свой голос против насилия, и это несомненно хороший год и звездный час в жизни Александра Лукашенко.

Он теперь очень востребован – предпоследний, как выясняется, диктатор Европы. Лидер, которого много раз хоронили, а он потом простужался на чужих политических похоронах. Самый живучий из всех живых президентов.

Отрывок из книги, который хочу вам предложить, написан несколько лет назад. Имеются в ней и другие главки, но книга не дописана. Сперва я слегка охладел к персонажу, потом иные дела отвлекли. Хотя персонаж столь колоритен, что достоин всяческих похвал, обличений и описаний. Может, еще вернусь к этой книжке. А пока – глава, в которой повествуется о детстве, юности, молодости будущего миротворца.

 

                                                            Лукашенко начинается

 

В феврале 2004 года президент Беларуси подписал один малозаметный указ. Получивший исходящий № 60, сей рескрипт имел длинное, как это свойственно государственным документам, название «Об учреждении официальных геральдических символов административно-территориальных единиц Витебской области». То есть содержал призыв к витебской администрации озаботиться созданием местной символики.

К марту все уже было готово.

Как извещали витебские власти, «флаг городского поселка Копысь представляет собой прямоугольное полотнище, расположенное горизонтально, с соотношением сторон 1:2. На 1/2 высоты в верхней части флага по всей длине полотнища проходит белая полоса. На 1/4 высоты в нижней части флага по всей длине полотнища проходит зеленая полоса, над ней расположена полоса черного цвета, ширина которой равна 1/2 нижней. Выше находится зеленая полоса, ширина которой равна 1/2 ширины предыдущей полосы (1/4 ширины нижней полосы)».

Как видим, флаг поселка Копысь бедноват на краски: много белого и зеленого, а еще, словно траурная повязка на рукаве, черная хмурая полоса. Однако можно предположить, что лишенный заметного художественного дара, но обладающий цепкой памятью и чувствительной душой, Александр Лукашенко именно на этом простеньком флаге остановил свой взор и долго его разглядывал, если сам не принимал участия в создании рисунка. Почему это можно предположить, почти не боясь ошибиться? Во-первых, президент Беларуси вообще неравнодушен к государственным символам. Во-вторых, речь шла о его малой родине, о поселке в Оршанском районе Витебской области, где он родился.

Это случилось 30 августа 1954 года.

За право называться родиной Лукашенко борется и село Александрия. Расположенное на другой стороне Днепра, оно принадлежит уже Шкловскому району соседней Могилевской области. На самом деле в этом селе с неожиданно фараонским названием президента просто лучше помнят. Здесь он вырос, здесь учился в школе и даже один год преподавал историю. Сама деревенька была образована в 1939 году из нескольких хуторских хозяйств, которые согнали в колхоз.

Дед президента Трофим поселился в Александрии с первого дня ее основания. У него было пятеро детей, среди них и Катя, мать будущего вождя, а еще – Ганна, Федор, Маня и Агриппина. Колхоз обезлюдел, едва началась война, а вернулись с фронта немногие –  увечные, психически больные, ослабленные; иные быстро умирали от туберкулеза. Вдовы и совсем молоденькие девочки отправлялись на заработки в город. Там можно было кое-как прокормиться, а если повезет, то и кормильца сыскать.

В Александрию и в Копысь теперь водят на экскурсии школьников, их родителей и любопытствующих иностранцев – школа, как и свежевыстроганная беседка на том месте, где когда-то жила семья Лукашенко, стали музеем. По двадцать долларов с человека, включая автобусную поездку, – это не слишком дорого. Особенно для зарубежных гостей.

Места здесь на редкость живописные. Удивительной красоты и тишины озера, богатейшие леса с охотничьими угодьями и заповедниками, мягкие, несказанной прелести ландшафты, вдохновлявшие художников и поэтов. В той же Витебской области, помимо беседки-музея Лукашенко, можно посетить Международный Шагаловский пленэр, Дом-музей и Арт-центр Марка Шагала, усадьбу Ильи Репина, памятники древнего зодчества. Работал здесь и Казимир Малевич, и многие другие живописцы.

Лукашенко не любит приезжать в эти места.

Он с большой неохотой вспоминает собственное детство. Да и что вспоминать: нищету, унижения, тайные обжигающие обиды? Лучше забыть, закрасить черной полосой на флаге городского поселка.

Он был вторым ребенком в семье. Старший сын умер, не дожив до трех лет. «Это была огромная трагедия», – скупо обронил как-то Александр Григорьевич и кратко поделился другими невеселыми воспоминаниями. О годах 50-х в целом: «Страшная была нужда, тяжелые времена». О борьбе за существование в послесталинской деревне: «Кто был сильнее, тот выживал, у кого были здоровые мужики и отцы, тем было легче». Ему и матери было труднее: отца и мужа у них не было.

Тут первая тайна биографии белорусского президента: известно, что он рос безотцовщиной, а до трех лет, согласно отдельным свидетельствам, и без матери, на руках у тети Анны Трофимовны, но кто был его отец? Версии расходятся.

Самой обидной выглядит сплетня про то, что отца будто бы звали Гиршей и был он евреем, к тому же еще женатым и одноглазым. А познакомилась с ним Екатерина Трофимовна, мать будущего президента, будто бы на Оршанском льнокомбинате, где они вместе работали. Подобные слухи, как известно, отравляли тайну рождения Сталина и Гитлера, да и для Лукашенко, видного собирателя славянских земель, звучат оскорбительно.

Напротив, журналист А. Щербак, земляк батьки, утверждает, что рядом с материнским домом стояла кузница оседлого цыгана по имени Рыгор. Так что на самом деле Лукашенко должен зваться Александром Рыгоровичем. Однако тут следует отметить, что злонамеренную «цыганскую» версию подбрасывает бывший соратник Лукашенко, чьи дороги с президентом давно уже разошлись. Наконец, сам Александр Григорьевич называет себя чистокровным белорусом, и эту точку зрения с ним разделяла местная акушерка Мария Кульпинова, которая принимала роды у матери будущего президента. Как может акушерка распознать национальность новорожденного – вопрос открытый, но самое любопытное ее свидетельство заключается в другом. Она утверждала, что все записи рождения 50-х годов в Копысе пропали еще в советское время.

Куда пропали – непонятно. Про пожар никаких сведений нету. Равно про цунами или землетрясения. Война к тому времени давно кончилась. Ясно также, что такого рода документы в обязательном порядке копировались для центрального архива в Москве. Получается, что они засекречены по требованию самого президента. Отчего так?

Остается лишь гадать, не слишком полагаясь на память старой акушерки. Как высказалась однажды жительница Александрии по имени Нина Владимировна, «столько лет он уже глава государства, а журналисты все ездят, спрашивают кто его отец». Можно посочувствовать ей и другим жителям села. Но можно понять и журналистов.

Вообще бывшие односельчане президента разговорчивы и откровенны. Самого президента, конечно, любят, да и как не любить: весь район прославил, не говоря уж про страну... Однако Сашку Лукашенко, земляка своего, вспоминают по-разному. Да и насчет родни Александра Григорьевича высказываются весьма критически. Например, про Екатерину Трофимовну. Непутевая, говорят, была баба. Легкомысленная. Странно даже, что такого парня родила. «Ходила по деревне и чесала языком, а своего огорода не было – ленилась сажать», - недоумевала старушка-сверстница. Ни забора, ни хоть завалящей изгороди вокруг дома Лукашенко не построила. А как же Саша, разве не помогал? «А он поначалу тоже лентяем рос, потом только приохотился к работе...»

«Мне досталось от этой жизни, но я не жалею – я всему научился», – подводит черту под детством Александр Григорьевич, и тут звучит первая дребезжащая нотка, в которой слегка различим крикливый голос недоброй судьбы. Крайняя нужда, о которой он мельком рассказывает, означает вот что: послевоенный голод в неполной семье. Мальчик Саша рос хилым, а школьники повсюду одинаковые – слабых бьют. И заступиться некому: отца нет и не будет. Тогда, как легко догадаться, он понял про свою жизнь нечто самое главное, хотя примитивное с виду: мир жесток, несправедлив, уродлив, полагаться можно только на себя. На свои кулаки, если ты сильнее. На свою хитрость и изворотливость, если пока еще слаб.

Единственный мужчина в семье, он довольно быстро ощутил бремя и сладость лидерства. Сперва дома, потом и в школе, где вымахавший в старших классах ученик Саша больше не позволял обидчикам поднимать на него руку. А сам он уже не сдерживался. В школе, в армии, в совхозе умение врезать означало демонстрацию власти. Впрочем, имелись и более мирные средства завоевания бесхитростных деревенских сердец.

Оглядываясь в прошлое, Александр Григорьевич с удовольствием вспоминает эти годы взросления. Годы реванша. Он выучился на баяниста и стал душой всех компаний, сколько их было на селе. Запел своим высоким, громким голосом, перебирая кнопки на красивом музыкальном инструменте. Частенько приходилось его упрашивать, а он соглашался не сразу. Активно и с удовольствием участвовал в школьной художественной самодеятельности: тогда он впервые вышел на сцену. Стал «первый парень на селе. Где какие компании, свадьбы – без меня не обходилось», – припоминал юность президент Лукашенко. У высокого, голосистого подростка появились поклонницы, да и сам он был влюбчив, хотя и непостоянен. Дома, в ночной тишине, кропал стишки.

В школе учился ровно: талантами не блистал, но и второгодником не был. В старших классах увлекся спортом, упорно тренируя мускулы. Правда, имелась у юноши странность: любил, забираясь на придорожные ели, пугать односельчан. Представьте, тащится одинокий мужичок вечером на телеге, погрузился в невеселые думы или задремал, как вдруг откуда-то сверху гремит победоносное «ку-ку!!!» Граждане пугались, но со спортстменом Лукашенко вступать в драку было уже опасно. Обычно дело кончалось смехом, реже – краткой руганью. Помаленьку крестьяне свыклись с этой мелкой, забавной, простительной придурью рослого баяниста. У каждого ведь свои тараканы в голове. Кто пьет, кто с топором за женой гоняется, а вот Сашка на елках сидит и кукует. Любит попугать народ.

А и впрямь любопытная черта.

Окончив школу в 1971 году, Лукашенко поступил на исторический факультет  Могилевского пединститута. В устных мемуарах президента по сравнению с детством это время нарисовано более теплыми красками: учился на отлично и уже знал, чего хочет добиться в жизни. «Я очень хотел работать на селе, мечтал сделать что-то доброе людям…» Диссонансом звучит лишь уже знакомая нам тема бедности. Свою нелегкую студенческую юность он описывает одной фразой: был вынужден жить на стипендию. А это означало – опять в нищете. Сорока рублей в месяц, про которые он упоминает, едва должно было хватить на еду. Причем самую дешевую, без разносолов.

Вчерашний первый парень на селе, он жестоко мучился полузабытыми уже детскими обидами. Познавший радость скромной деревенской славы, нищий провинциал в провинциальном по советским понятиям вузе, он мечтал выбиться в люди. Его распирала жажда сделать карьеру. О больших городах, тем более о президентском кресле он тогда, конечно же, еще не мечтал. Президенты в советской Белорусии не водились. А настоящая слава выглядела так: окончив институт, он возвращается домой и устраивает гулянку на все село – с баяном, песнями, выпивкой, а потом... Он не знал, что будет потом. Ясно было только, что с получением диплома начнется совершенно другая жизнь.

А пока у него просто не было денег. Зато имелось бешеное самолюбие, упорство и мечта. Если отбросить лукавые фразы, то это была мечта о славе. Воображения хватало лишь на пьянки-гулянки. Он догадывался, что настоящий успех должен выглядеть иначе. И он скоро узнал, где и как в Советском Союзе надо делать карьеру.

Все карьеры в этой стране делались одинаково.

Леонид Кучма, будущий президент соседней Украины, сбежал из своей деревни на двадцать лет раньше Лукашенко. Оказался он тоже не в столице, а в провинциальном, хотя и овеянном ракетно-ядерной славой и благоволением генсека Брежнева городе Днепропетровске. Рассказывают, что любивший петь под гитару веселый хохол Кучма первым делом стал интересоваться, в каком вузе студентам платят самую большую стипендию. Узнав, что на физико-техническом факультете университета, туда и поступил. Знал он и другое: карьеру в расчете на будущую власть и деньги надо делать на комсомольской работе.

Лукашенко пошел тем же путем.

Тут, правда, сходство между ними кончается – разные они люди. Общительный и умный Кучма вскоре женился на дочери партийного босса, а «бабки» научился делать еще раньше, ночами гоняя в преферанс. Мрачный, замкнутый, не уверенный в себе, вечно нуждавшийся в деньгах Лукашенко женился на дочке школьного завуча Галине Желнерович и, кажется, по любви. Карты же не любил, а проигрывать боялся. Но все выгоды комсомольской работы оценил сразу. Прежде всего денежные: активным общественникам подбрасывались лишние рубли. Но главное заключалось в другом. Это была уже пусть маленькая, почти призрачная, но все-таки власть. А уж как распорядиться ею – зависело от самого Лукашенко.

На комсомольской работе студент Саша запомнился многим. Можно сказать, страшно запомнился. Ибо нагонять страх и получать от этого удовольствие, как мы знаем, научился еще в детстве. Теперь не было нужды забираться на деревья и оглушать кукованием задремавших пейзан. Правила игры в страшилку с возрастом поменялись. Студент Лукашенко учился произносить правильные политические слова.

Некто В. Якутов, автор первого и весьма комплиментарного жизнеописания президента, с придыханием пишет о том, как Лукашенко редактировал институтскую стенгазету и читал лекции по заданию Могилевского обкома комсомола. Лекции эти, как и повсюду в стране, были страшным занудством: оратор должен был разъяснить засыпающей публике правильную политику партии и правительства и ответить на вопросы, если таковые возникнут. Напористый, громкоголосый комсомолец Саша не давал спокойно поспать собравшимся, за что начальство его ценило. Выступать он любил.

В анналах сохранились воспоминания об одной из этих лекций. Молодой Лукашенко рассказывал собравшимся офицерам запаса о международном положении. По завершении его пламенной речи последовал вопрос с места. Почему-то про Югославию. Слушатель просил объяснить, отчего это Иосип Броз Тито ведет какую-то свою непонятную политику, хотя называется коммунистом. Ответ Лукашенко достоин цитирования. «Мы примем меры, мы поставим Тито на место!» – заявил он. Ответ, между прочим, по форме не вполне соответствовал политике СССР в ее непростых отношениях с Белградом. Хотя по сути вполне соответствовал. Но важнее слов была тональность, в какой лектор высказался о югославском маршале. По воспоминаниям слушателя, Лукашенко «ответил так, будто на него вся надежда». Будто только он один и может призвать к порядку зарвавшегося президента СФРЮ. Это впечатляло.

Еще больше соответствовала его характеру другая работа. Активное учатие в деятельности штаба «Комсомольского прожектора» – была такая организация, в которой молодые люди боролись с отдельными отрицательными явлениями советской действительности. Покуражиться властью тут можно было вволю. Дружинники после отбоя стучались в двери комнат общежитий, бдительно отслеживая, не задержался ли какой-нибудь студент в гостях у подруги. Дружинники на улицах, было время, устраивали облавы на юных модников и ножницами «поправляли» им слишком длинные брюки. Дружинники в институтских стенах стояли с секундомером в руках перед началом лекций – и горе опоздавшим.

Про Лукашенко эпохи «Комсомольского прожектора» рассказывают немало историй. Объединить их можно одной краткой формулой: все силы своей души комсомолец Саша отдавал борьбе за справедливость. Это была упорная, выматывающая, беспощадная борьба на уничтожение противника. Борьба, в которой чувство справедливости соединялось с местью – за нищее, унизительное, голодное детство. Вместе со своим отрядом Лукашенко врывался в институтскую столовую – и повара тряслись от страха. Знакомая, учившаяся на другом курсе, вспоминает, что он взвешивал «каждый кусочек мяса» – и не дай бог, если обнаруживал недовес. Довольно серьезным наказанием в этом случае была разоблачительная статья в стенгазете. Еще страшнее – заявление в прокуратуру. А самым страшным делом являлись разборки на месте.

Главная беда заключалась в том, что лектор Могилевского обкома комсомола был неутомимым проработчиком. Наслаждаясь собственной властью, он мог часами воспитывать оступившегося повара, что превращалось в пытку похуже тюрьмы. Студент Лукашенко был красноречив и совершенно неудержим – эту склонность к долгим и содержательным речам он отточит до блеска, став президентом. Спорить с ним было невозможно: он воплощал в себе карающую руку правосудия.

Впрочем, надо отдать ему должное: он бывал бесстрашен. Критиковал, невзирая на лица. Кто учился в советском вузе, знает, какой безграничной властью обладает комендант общежития для иногородних студентов. Этот маленький советский наполеон может написать донос на студента, не пустить к нему родителей, приехавших взглянуть на любимого сына, а при особо неприязненных отношениях – выгнать на улицу и добиться отчисления из института. Так вот, этой всесильной даме, коменданту могилевского общежития для студентов пединститута, Саша Лукашенко учинил однажды скандал, который выпускники помнили и 20 лет спустя, когда Александр Григорьевич уже был президентом.

Повод был ничтожный. При замене белья он получил рваную простыню. Дело обычное. Подавляющее большинство студентов в подобных случаях либо шли к коменданту, униженно прося сменить ветхое постельное белье на что-нибудь поновее, либо, махнув рукой, человек смирялся с мелкой жизненной неудачей. Лукашенко не смирился и просить ни о чем не стал. Он ворвался в кабинет комендантши и целый час, не давая опомниться, читал ей лекцию о ее служебных обязанностях. Грозил стенгазетой и судом. Получил свеженькую, хрустящую простыню и ушел, хлопнув дверью.

По окончании института выпускника Лукашенко, как и всех его однокурсников, ожидало распределение. Судьбу решал слепой случай: куда отправят, туда и поедешь. Историк Саша решил поспорить с судьбой. Он записался на прием к первому секретарю Могилевского обкома КПСС и попросил назначить его председателем колхоза. Храбрый выпускник упирал на свое сельское происхождение и клялся, что любой колхоз под его руководством быстро выбьется в передовые.

Искушенный секретарь глядел на него со странной смесью раздражения, уважения и любопытства. Он знал, что нищие хозяйства обречены быть нищими до конца своих дней. Он догадывался, чего хочет от него странный посетитель. И он, поразмышляв, пошел ему навстречу. В руководстве колхозом отказал, однако поспособствовал тому, чтобы в школе, куда его направили, Лукашенко получил должность освобожденного секретаря комсомольской организации. То есть попал в номенклатуру. На самую первую ступеньку карьерной партийной лестницы. На самую нижнюю ветвь номенклатурной елки.

Собственно, к этому он и стремился.

Про учителя Лукашенко неизвестно ровным счетом ничего. Ученикам он не запомнился. Причина уважительная: через три месяца после поступления в школу освобожденный секретарь загремел в армию. Там, в брестском погранотряде, вступил в партию и, в полном соответствии со своими представлениями о правильной карьере, стал инструктором политотдела по комсомольской работе.

Комсомол, партия, колхоз, совхоз – этими скучными словами переполнена его трудовая книжка, регистрирующая этапы большого пути будущего президента. За одним таинственным исключением: в 1983-1985 гг., когда Лукашенко, согласно официальной биографии, работал заместителем директора Шкловского комбината строительных материалов, на самом деле он служил в лагере. В должности заместителя директора учреждения УЖ 15-17. Для чего Александру Григорьевичу понадобилось скрывать сей факт – понятно. Лагерное начальство советский народ сильно боялся и сильно не любил. В свободной Беларуси такая биографическая подробность могла помешать его политической карьере.

Но это потом. А пока, размышляя о самых первых его шагах, можно лишь поражаться невезучести молодого карьериста. За десять лет, с тех пор как Лукашенко демобилизовался из армии, он семь раз менял место работы. И все время это была глухая белорусская провинция: Могилев и область, Шкловский район. Да и должности все были какие-то... хоть и номенклатурные, но малоперспективные. Жалкие. Его швыряло из горпищеторга в райисполком, оттуда в общество «Знание» к надоевшим лекциям про осточертевшее международное положение, потом занесло как-то в танковую роту, но и оттуда пришлось уйти – в колхоз «Ударник». Затем была «секретная» служба маленьким лагерным начальником, за ней – партийная работа снова в колхозе и, наконец, вершина карьеры – пост директора совхоза «Городец». Совхоза бедного, «лежачего», безнадежного, словно издевательское напоминание о бедной юности и нищем детстве. Еще семь лет провел он на этой мелкой, невыносимо мелкой должности.

Он был неуживчив. Он был несчастен. В нем клокотали страсти, каких наверняка (теперь-то уж нет сомнений!) хватило бы на всю Беларусь, а силы души приходилось расходовать на понукания местных алкашей и принуждение их к труду на благо совхоза. Самое обидное было, что он сам загнал себя в эту ловушку. Сам ходил в обком и снова, как перед армией, просил отправить его в село, и снова упирал на то, что родился в деревне и мечтает руководить хозяйством.

На самом деле он мечтал о власти. Пусть пока на малом, но своем отрезке земли, где он сам себе директор и хозяин. То есть о полном контроле над подчиненными при абсолютной личной бесконтрольности. Однако в «Городце», даже в председательском кресле, Лукашенко был таким же рабом, как и весь подведомственный ему совхозный народ. Любой партийный клерк в райкоме или обкоме мог устроить ему выволочку за низкие показатели, за плохой урожай, за пьяный всенародный разгул, за безделье – и что он мог возразить? Что сам почти не пьет, а полунищее население не желает работать не только на советскую власть, но и на себя?

Выходило так, что никакой власти у него не было. Подневольное население тихо спивалось, ненавидя в душе крикливого директора и саботируя все его распоряжения. Подневольный Лукашенко еле сдерживал себя на проработках в обкоме, ненавидя в душе партийных чиновников. А иногда уже и не сдерживался. Совхозные вожди из тех, что похитрее, умели договариваться с вышестоящими товарищами, молча снося брань и вовремя поддакивая. Самые умные стремились на службу только в образцовые хозяйства, чье внешее благополучие поддерживалось государством из пропагандистских соображений.  Помешанный на справедливости, Лукашенко невольно пытался доказать очевидное, но абсолютно недоказуемое в советское время: порочность партийной политики на селе.

Нет, он не был антисоветчиком. Черту, за которой начинается «клевета на советский строй», бывший лектор никогда не переходил. Он лишь просил помощи и большей самостоятельности для своего хозяйства. В начале 80-х, когда Лукашенко трудился в колхозе «Ударник», об этом нечего было и мечтать. Да и в первый год его работы в «Городце», хотя страна уже давно переживала перестроечную эпоху, в Белоруссии ничего не менялось.

Лишь в 1990 году, надиктовав журналисту Рему Ткачуку книжку под названием «Городецкие уроки», он выскажет немало горьких и справедливых упреков «командной системе ведения хозяйства». Он будет размышлять вслух о засилье чиновников, раздававших бесплатные, но бессмысленные советы, а более не способных ни на что. О плановой системе, гибельной для села. И о том, как партийное руководители «бесконечными понуканиями и указаниями отучили людей думать, соображать».

Последняя цитата заслуживает отдельного разговора.

Тогда, в самом начале 1990-х годов, нападки на командную систему были уже общим местом. Советская власть вместе с государством стремительно разваливалась. Уничижительная критика как местного, так и высшего чиновничества, начиная с Горбачева, становилась приметой времени в стране, где перераспределялась власть. А вот о простом народе, который «отучили думать», да и работать тоже, в таком презрительном тоне высказываться остерегались. «Народ» был священным понятием, эдакой мантрой в устах политиков самых разнообразных партий и убеждений. Народ трогать не дозволялось.

Тут Лукашенко опередил свое время. Хотя и не думал, наверное, в таких категориях, делясь своими мыслями с журналистом. Но откровенно, как всегда, рассказывал о своих жизненных впечатлениях. В частности, о людях, которыми выпало руководить. Он еще сдерживался: на самом деле Александр Григорьевич думал о них даже хуже, чем говорил.

Униженный и обруганный в начальственных кабинетах, он часто срывал свою злость на односельчанах. Попросту говоря, избивал тех, кто попадал ему под горячую руку. Один из этих случаев стал широко известен в стране благодаря уголовному делу.

Это случилось в октябре 1989 года. Согласно свидетельским показаниям и заявлениям потерпевшего, тракториста Владимира Бандуркова, Лукашенко подъехал к нему в деревню Кривель и обругал за безделье. Потом ударил по лицу. Упавшего тракториста директор совхоза пнул еще изо всех сил по ноге. Бить лежачего – это он умел уже тогда. Вскоре в деле появился еще один потерпевший – механизатор Иван Богунов. Того Лукашенко «ударил по шее, а потом схватил за воротник». Позже, когда к расследованию этих эпизодов подключились журналисты, выяснилось, что рукоприкладство для директора совхоза было нормой в отношениях с подчиненными.

Трактористы не скрывали причины, по которой их избивал вспыльчивый гражданин начальник. Они пили. Пили в рабочее время и после, отдавая предпочтение дешевому и крепкому портвейну «Агдам». Понять можно было всех: и работяг, квасивших с тоски и по привычке, и директора, которому достался такой совхоз и такие работяги. Однако закон трактовал данные эпизоды однозначно: Лукашенко превысил свои полномочия и подлежал суду.

До суда дело не дошло.

Александр Григорьевич все отрицал, довольно убедительно сваливая вину на неких врагов из высшего начальства. Он тогда уже баллотировался в Верховный Совет и конкурировал со всемогущим Вячеславом Кебичем, председателем Госплана. Успешно разыграв политическую карту, Лукашенко представил себя жертвой гонений. В итоге он не выиграл и не проиграл. В парламент ему пройти не дали, взамен следствие было прекращено по истечении срока давности. То есть в какой-то момент дело застопорилось и более не сдвинулось с места.

Похоже, в те месяцы, когда над головой драчливого директора сгущались районные тучи, его характер и убеждения сформировались уже окончательно. Он навсегда возненавидел чиновников и ленивый народ. Он научился лгать, не краснея. Позже, когда этот эпизод ему припоминали во время политических баталий, Лукашенко, не отводя глаз, заявлял, что вся история была от начала до конца выдумана следователями. А мстить он умел еще с детства. Несколько лет спустя, уже находясь на посту председателя Временной комиссии по борьбе с коррупцией, Александр Григорьевич объявил коррупционером начальника Шкловского РОВД Анатолия Якимцова, расследовавшего давнее дело об избиениях, и добился его отставки.

Любопытно, что на работяг, подавших на него в суд, Лукашенко зла не держал. Рассказывают, что позже, когда будущий президент уже начал свое триумфальное хождение во власть и от души мстил «коррупционеру» Якимцову, он помог побитому Бандуркову со строительством дома. Возможно, это была плата за молчание. Но не исключено, что в глубине души Александр Григорьевич посочувствовал несчастному механизатору, примерив его судьбу на себя. В конце концов, под грузом неудач, душившей его злобы и отчаяния он тоже легко мог спиться. Подобно своим полукрепостным мужикам и бабам. Подобно многим председателям колхозов и совхозов по всему Союзу, изнемогавшим под тяжестью невыполнимых директив. Зная Лукашенко, легко догадаться, что в застойном СССР этот человек, не умевший ладить ни с подчиненными, ни с начальством, больших чинов никогда бы не снискал. Хуже того. С его обостренным чувством справедливости и собственной исключительности, доходившим до мания величия, он легко мог потерять и то немногое, чего добился.  

Однако ему повезло. Время вдруг переломилось. Начавшаяся в Москве перестройка докатилась наконец и до Белоруссии.