Все записи
16:22  /  15.12.15

10802просмотра

Чемодан сыра. Мысли туриста о столице Нидерландов

+T -
Поделиться:

Почему в велосипедной столице Европы никто не ездит в велошлеме, как на чердаке узкого дома поселился Бог, а тюльпан стал символом победы протестантов над католиками — все это я узнала, съездив в Амстердам

Предисловие

Одним из самых ярких впечатлений, которые остались от первого  посещения Нидерландов, был завтрак в небольшой белой квартирке в Роттердаме. Батон и самая дешевая сырная нарезка в полиэтилене из ближайшего супермаркета вызвали огромный восторг — и это в тучные годы, когда в Москве можно было найти что угодно. У сыра был сладковатый сливочный вкус и аромат счастливого детства среди заливных лугов и добрых коров. Я тогда всем домашним привезла из поездки этот сыр, приказав попробовать его сию секунду, при мне.

И вот я снова в Амстердаме. После того как импортные сыры исчезли, а последних «нелегалов» раскатали катком, я знала, какие подарки снова привезу близким людям.

Голландский альянс пригласил меня посмотреть выставку Munch: Van Gogh & More о параллелях в сюжетах картин Винсента Ван Гога и Эдварда Мунка. Поход за сыром — второй пункт в моем плане после марафона по Музейному кварталу Амстердама. За некоторое время до моего отъезда Роман Супер в беседе с президентом факультета журналистики МГУ Ясеном Засурским сказал, что настоящий интеллигент, оказавшись за границей, набивает чемодан книгами, а ненастоящий — сыром. Однако я не собиралась признавать себя хомяком-жлобом. Сыр — лучший способ передачи информации о Нидерландах, чем любой рассказ об этой стране. Звучит как абсурд, но только не для тех, кто уже был в королевстве хоть раз.

Королевское старье

Я приехала в Амстердам за день до открытия выставки картин Ван Гога и Мунка. Не успел багажист вытащить из такси мой чемодан, как я рванула на улицу Вестерштраат, где каждый понедельник с девяти утра до полудня работает рынок. Рембрандт в золоченых рамах никуда не денется — эти картины можно увидеть в Рейксмюзеуме в любой день, даже в Рождество, а блошинки доступны для посещения лишь несколько часов раз в неделю. Продравшись сквозь ряды тюков индийских набивных тканей и столов с лентами и булавками, я наконец набрела на развалы старьевщиков.

Среди гор тряпья и вещиц здесь ходят взлохмаченные девицы в парадных кителях и скаутских башмаках, невероятные старушки с разноцветными волосами, дамы в черном бархате, парни с закрученными усами и в канотье и другой «блошиный контингент», за которым я обожаю наблюдать.

Вековой срез культуры страны приятнее изучать здесь, на картонках и газетках, а не в музее: предметы не самые древние, но совсем непривычные русскому глазу и потому невероятно привлекательные. В то время как наши коробейники-шаромыжники продают примусы, звезды октябрят и бюстики Ленина, голландские продавцы выкладывают на раскладные столы деревянных лошадок, затейливые кованые дверные молоточки, медальоны на цепочках и потрепанных кукол в костюмах детей мельника, в которых играли еще при королеве Вильгельмине.

Конечно, хочется унести все, но мне нужно только одно — велосипедная кепка. Один из моих друзей страшно хотел такую, решила его порадовать. Казалось бы, где ее искать, как не в велосипедной столице Европы? Как бы не так: обошла блошиный рынок, несколько секонд-хендов, велосипедные развалы на площади Ватерлоо с тысячами звонков, корзинок на руль и других мелочей всех форм и цветов — и везде продавцы лишь пожимали плечами. Оказалось, в стране, где люди не слезают с велосипеда, не так-то много людей занимаются велоспортом. Единственная нужная кепка во всем Амстердаме оказалась made in Italy и продавалась в бутике дизайнерской одежды.

Заполучив трофей и собрав остатки сил, я потрусила на цветочный рынок. Осень — время свежих луковиц тюльпанов, нарциссов и прочего. На туристических форумах пугают контролирующими органами, которые на въезде в Россию изымают луковицы без фитосанитарного сертификата. У нас точно такие же продаются в каждых «хозтоварах». Но все равно очень хочется привезти пакет именно с этого рынка, как следует его спрятав на всякий случай в чемодане, посадить, буквально дышать на землю весной, желая цветам поскорей отогреться, и потом каждый год наблюдать, как неспешно эти низкорослики разворачивают свои вычурные лепестки — точь-в-точь как на натюрмортах Бальтазара ван дер Аста.

Корабли с края земли

Во время каждой пешей прогулки до Музейного квартала Амстердама я надолго останавливалась у витрины таксидермического бутика, который встречался на моем пути, и разглядывала чучела и скелеты. Я смотрела на черепа крупных грызунов и огромного павлина-альбиноса как на чудеса заморские и всякий раз испытывала желание сесть на корабль и поехать туда, где можно увидеть живого белого павлина.

Кунсткамера или кабинет редкостей — дорогое хобби знатных европейцев XVI–XVII веков. К чему зевать на балах, если есть уже такие корабли, которые могут доплыть до самого края земли и привезти оттуда невиданные вещи? Кто собирает редкости, тот словно бы может протянуть руку через океан. Вот эта всемогущая, любопытная рука виделась мне во многих экспонатах Рейксмюзеума — главного художественного музея страны. Выставочное пространство в нем организовано так, что экспонаты сами «рассказывают» свои истории, подписи на табличках их лишь подтверждают. Большинство туристов сразу же целенаправленно идут к картинам Рембрандта, пренебрегая натюрмортами и экспозициями декоративно-прикладного искусства.

Многие привыкли смотреть на голландские натюрморты как на образец скрупулезности и наблюдательности живописцев. Ну, цветы в вазе, никакого сюжета. Однако за фанатично выписанными жилками на лепестках тюльпанов и бликами на посуде — взгляд на дух времени. На излете борьбы с Испанской империей к середине XVII века кальвинисты выметали из будущей Нидерландской республики старый мир вместе с католическими властными структурами, поднимая науки и развивая торговлю. Голландские корабли начали ходить дальше всех. Экзотические тюльпаны и ракушки, попугаи и самые разные фрукты, изображенные фламандцем ван дер Астом, воодушевленным деяниями несгибаемых северных голландцев, — это предмет национальной гордости. Вот, дескать, докуда мы доплыли и чего мы достигли в результате того, что не дали католическим деспотам, богопомазанникам липовым, себя строить.

После того как утихло эхо Восьмидесятилетней войны, для мастеров натюрморта пришло время раздумий о царствии небесном. Исчезли тюльпаны и ракушки, появились черепа, чаши с тлеющими угольями, надрезанные лимоны — символы внешней красоты, скрывающей внутреннюю горечь, — и другие живописные размышления о том, что душа обязана трудиться.

Корабли везли к царскому двору огромные бело-синие китайские вазы, японские панно, украшенные резным перламутром - их тоже можно увидеть в Рейксмюзеуме. Все, что приходило из-за моря, невероятно меняло эстетические вкусы. В результате моды на фарфор среди дворян в XVII веке и появились те самые изразцы с голубыми мельницами и крестьянскими детишками на белом фоне, которыми сегодня завалены сувенирные магазины Амстердама на каждом углу. Мельницы нарисованы абсолютно по-китайски, но с Азией не ассоциируются совсем. Техника японского лака была неплохо освоена ремесленниками для создания панно на классические античные темы. Усмехнулась, когда увидела в музее драматическую встречу Пирама и Фисбы, выполненную в перламутре местными сноровистыми резчиками. 

Этим же днем, после разглядывания лака и фарфора, увидела такую уличную сцену: девчонка в шортах и футболке пристегивает велосипед к ограде на причале, спрыгивает вниз, на нос катера, заводит мотор и мгновенно уносится к горизонту. Это происходит в большом городе, а не в рыбацком поселке. Кто после такого зрелища не мечтал бы иметь катер и велосипед вместо машины? Еще сильнее захотелось срочно отправиться за три моря.

Как встретились Мунк и Ван Гог

Через дорогу от дворца Рейксмюзеума высится белый зиккурат — музей современного искусства Стеделейк. Из -за него выглядывает черная «ракушка» — новое выставочное пространство музея Ван Гога, Kurosawa wing. В нем и проходит до 17 января выставка Munch: Van Gogh & More, примечательная тем, что для создания экспозиции картины Эдварда Мунка привезли отовсюду: из музеев Осло, Гетеборга, Вашингтона, Цинциннати, из частных коллекций. Мне повезло: моей спутницей на экскурсии по выставке стала журналист и арт-критик Кара Мискарян. Ее комментарии и шутки в адрес «бедолаги Ван Гога» не оставили бы шансов музейному гиду с его протокольным бубнежом, поэтому мы предпочли отколоться от нашей группы.

Картины двух художников развесили по парам, сгруппировав их по принципу максимальной схожести сюжета и композиции: портрет и портрет, пейзаж с домом и пейзаж с домом. «Но они же разные совсем! Любой, у кого есть глаза, это заметит, — горячо комментировала Кара, — Ван Гог — постимпрессионист, он вкладывает в свои картины силу переживания того, что он видит перед собой. Мунк психологичен - он, наоборот, экспрессионист. В его картинах важно то, что стоит за образами, — символы. Общее между двумя художниками только одно: оба примерно в одно и то же время приехали в Париж. Но какой художник не рвался тогда в Париж?» Ван Гог и Мунк были современниками с десятилетней разницей в возрасте, но воспитывались на совершенно разных культурных почвах. «Знания, полученные во Франции, существенно повлияли на палитры и на стиль письма обоих», — отметила моя спутница. Несмотря на то что и Мунк, и Ван Гог должны были вращаться примерно в одних и тех же кругах, они так и не встретились вживую, но Ван Гог оказал на норвежца огромное влияние. «За свою короткую жизнь он [Ван Гог] ни разу не позволил погаснуть своему пламени, его кистью двигали огонь и страсть. На протяжении моей куда более долгой и благополучной жизни я всегда стремился, как он… работать обжигающей кистью до конца», — писал Эдвард Мунк в своих поздних дневниках.

Мы долго бродили по изогнутым, свернутым в гигантскую раковину узким галереям Kurosawa wing и в какой-то момент перестали понимать, где был вход и выход из музея, и тут Кара, остановившись у «Красного плюща» Мунка, на котором растение пожирало дом, словно болезнь, сказала: «Все-таки эта экспозиция сильна. Только она показывает не сходства — наоборот, она устроена так, чтобы картины обоих за счет своих различий вступали в определенную игру со зрителями». Ван Гог восхищен цветами природы: бушующие колосья, с которыми сражается крестьянин с серпом в «Жатве», выведены так эмоционально, что превращаются в огненное море. Мунк слышал стук крови в висках, который превратился в крик природы на картине «Крик». Мы выбрались из здания-ракушки и с удовольствием подставили лица проливному дождю. «Мощные выставки всегда берут больше ваших сил, чем дают», — сказала Кара, закуривая.

Чердак, где поселился Бог

Весь центр Амстердама четырехэтажный. Лишь кое-где торчат из кирпичного лабиринта шпили церквей. Пока небольшой катер возил меня по каналам, я разглядывала с воды замысловатые бело-коричневые крыши домов и думала, каково это — оказаться в таком узком здании. И вот, самая странная достопримечательность, которую мне довелось увидеть, находилась как раз в классическом узком доме у воды. Это была подпольная церковь XVII века, находящаяся неподалеку от квартала красных фонарей.

Когда протестантизм стал доминировать над католичеством, все католические богослужения запретили. Но куда было деваться тем, кто не был готов взять и поменять свой подход к вере? Они придумали выход: зажиточные горожане стали покупать по несколько таких вот узких домов в ряд и обустраивать в них церкви для себя и своих единоверцев. Разумеется, местные власти были в курсе самодеятельности, однако проявили толерантность: если молитесь тихо и незаметно, вас не тронут. В музее «Церковь Господа нашего на чердаке» пахнет сухим деревом, а не сыростью, хоть под окнами вода. Для обустройства зала богослужений три дома, стоящих вплотную, объединили. Внутри много крутых деревянных лестниц, на промежуточных лестничных площадках установлены крошечные исповедальни и спальное место священнослужителя, больше похожее на встроенный двустворчатый шкаф.

Молельный зал представлял собой атриум с тремя ярусами галерей. На самом верху — тот самый чердак, на котором поселился Бог, с изящно оформленным алтарем и органом. В какое же время суток на нем играли? Неужто и это старались не замечать на улице? Разглядывая галереи, которые вмещали две-три сотни прихожан, я в очередной раз удивилась тому, как люди, не имеющие влияния и власти, смогли сплотиться и пойти против системы, еще и абсолютно бескровно.

P.S.

Время возвращаться. Посадка на самолет Амстердам — Москва заканчивается через три минуты. У меня в кошельке несколько десятков евро, и я знаю, что этого хватит. Главное — не переборщить и не набрать слишком много, неизвестно, как поведут себя наши таможенники. Шесть или восемь? Решаю взять восемь. Забыв корзину на входе, со всех ног бегу к кассе, удерживая в равновесии пирамиду маленьких круглых сыров. Самолет приземлится в пять утра, значит, я успею привезти подарки к завтраку.

Хочу выразить благодарность Голландскому альянсу за блестящую организацию поездки.