Все записи
15:04  /  4.06.19

197просмотров

Ключ Лэнд

+T -
Поделиться:

Тебя зовут Аля Ключ. И на первом курсе фраза «Мы искали Ключ в овраге» имела большой успех у твоих сокурсников. А на вопрос преподавателей: «Где Ключ?» мы отвечали: «Ключ — на вахте!».

Я в первый раз на твоей даче. Мы только что приехали, и с трудом сами открыли ворота. Я не понимаю, почему забор на участке такой высокий?

Мы идем с тобой сначала вдоль берега Сылвы. По узким доскам переходим ров. «Этот ров пришлось выкопать, чтобы люди не парковались прямо у реки», — говоришь между делом. И вот мы выходим в поле. Через реку — сказочный лес. Он густой, дремучий, высокий, темно-зеленый.

В детстве в этом лесу была башня царицы Тамары. А потом оказалось, что это старая обшарпанная водонапорная башня, — говоришь ты, и мне так жаль тебя в этот момент. Как если бы вместо парижского «Дисней Ленда» ты увидела закулисье усталых клоунов, смывающих грим афроамериканцев, говорящих на французском арго.

Бонжур, а где единороги?

«Утро было тихое, город, окутанный тьмой, мирно нежился в постели. Пришло лето, и ветер был летний – теплое дыхание мира, неспешное и ленивое. Стоит лишь встать, высунуться в окошко, и тотчас поймешь: вот она начинается, настоящая свобода и жизнь, вот оно, первое утро лета».

Ты купила здесь землю, потому что твое детство прошло здесь, у берегов Сылвы. В этой самой деревне. И ты хочешь повторить это счастье для своих детей. И это так здорово, создавать свой очаг, вить свое гнездо. На своей земле. Только я тебе об этом не успела сказать. Я поняла это лишь сейчас.

Мне так нравятся камины. Мне нравится, что у тебя есть телескоп. Я обязательно вернусь посмотреть на звезды. А еще мне срочно нужна такая же качель, как у тебя на веранде. В детстве у меня была качель прямо дома. Она была приделана к турнику. И я качалась на ней часами, качалась до потолка, пока не начинало тошнить. Это так странно, что я о ней вспомнила недавно, ведь раньше мне всегда казалось, что у меня было ужасное детство. Я очень сильно ошибалась.

Мы идем по дороге. День ясный, прохладный. Высокая прошлогодняя трава шуршит на ветру. Я не знаю, это камыши? «Не знаю, но они поют», — говоришь ты. «Только должно быть очень тихо». Мы прислушиваемся. Да, мне кажется, я слышу их пение. Оно тонкое и звенящее. Надо очень хорошо прислушаться. Как будто журавли летят.

Чуть дальше мы сходим с дороги и ложимся на пригретую солнцем землю. Здесь так хорошо. Земля мягкая, небо высокое. Кажется, время остановилось. Я смотрю на редкие перистые облака и болтаю чушь, которая в тот момент казалась чем-то важным. Как он может не любить меня? Как же меня можно не любить?

Вижу картинку: мы с высоты птичьего полета в поле у реки. Изумрудный лес, лента воды, «башня царицы Тамары» на острове. Тишина и покой.

Даже твои неугомонные собаки Бублик и Юта утомились. И хотят спать. Сначала они долго ходят по нам, лежащим на траве, как по полу. Потом, с кряхтением, устраиваются. Бублик на мне, Юта на тебе. Как теперь жить без этих жизнерадостных рыжих шпицев?

Какое-то время просто молчим. Нас прячет высокая трава. Справа — верба и дуб. Я люблю высокие деревья. Почему так хорошо? Это и есть — «брать силы от земли»? Почему я никогда не ходила в походы? Мне казалось, я не смогу спать на земле. А оказалось, могу, и мне даже нравится. Почему от меня скрывали? Я спрашиваю:

Твоя любимая книга?

Странный вопрос. Вот меня спроси — я так сходу и не вспомню. А ты без запинки:

«Вино из одуванчиков»

И мы на пороге лета. Только смотри, клещей не насобирай.

«Дуглас Сполдинг, двенадцати лет от роду, только что открыл глаза и, как в теплую речку, погрузился в предрассветную безмятежность. Он лежал в сводчатой комнатке на четвертом этаже – во всем городе не было башни выше, – и оттого, что он парил так высоко в воздухе вместе с июньским ветром, в нем рождалась чудодейственная сила. По ночам, когда вязы, дубы и клены сливались в одно беспокойное море, Дуглас окидывал его взглядом, пронзавшим тьму, точно маяк. И сегодня…

– Вот здорово! – шепнул он.

Впереди целое лето, несчетное множество дней – чуть не полкалендаря. Он уже видел себя многоруким, как божество Шива из книжки про путешествия: только поспевай рвать еще зеленые яблоки, персики, черные, как ночь, сливы. Его не вытащить из лесу, из кустов, из речки. А как приятно будет померзнуть, забравшись в заиндевелый ледник, как весело жариться в бабушкиной кухне заодно с тысячью цыплят!

А пока – за дело!

(Раз в неделю ему позволяли ночевать не в домике по соседству, где спали его родители и младший братишка Том, а здесь, в дедовской башне; он взбегал по темной винтовой лестнице на самый верх и ложился спать в этой обители кудесника, среди громов и видений, а спозаранку, когда даже молочник еще не звякал бутылками на улицах, он просыпался и приступал к заветному волшебству.)

Стоя в темноте у открытого окна, он набрал полную грудь воздуха и изо всех сил дунул.

Уличные фонари мигом погасли, точно свечки на черном именинном пироге. Дуглас дунул еще и еще, и в небе начали гаснуть звезды.

Дуглас улыбнулся. Ткнул пальцем.

Там и там. Теперь тут и вот тут…»

Каждое лето в детстве мы проводили с Настей тут, в деревне. Купались голышом. Плавали на остров. Да, да, это остров. Просто отсюда не видно. А недавно умерла Настина бабушка. Она была удивительным человеком. У нее был редкий дар. Она могла поговорить с тобой, и порекомендовать книгу. Которая, впоследствии, определяла твою судьбу. Моя книга — «Вино из одуванчиков».

И тут я вспомнила. Когда жила в Питере, читала её каждое лето несколько лет подряд. Книга как предвкушение волшебства, лета, жизни, чудес, счастья.

Твой дом наполнен картинами, вещами, диковинками, вкусностями, детскими рисунками, морскими ракушками, речными камушками, известняком причудливых форм с изумрудного острова, старинными ножами, шпагами, книжками, теплом и уютом. И сделан с любовью. Тут приятно быть.

Ты говоришь, вы строили его десять лет. И я вижу все эти десять лет, вложенные в землю и постройки.

Дом стоит у реки. Вы сами купили землю, копили на нее деньги. Но соседям казалось, что вы просто чьи-то богатые детки, занявшие козырное место у «их реки». Оправдания и разговоры не помогли. Полетели угрозы. Через высокий забор прилетал мусор. А какой-то левый мужик на собрании соседей предложил подарить ему половину участка. С чего бы?

Ведь не может нормальный человек заработать сам на участок у реки. Он или вор, или чей-то богатый отпрыск. Я только сейчас поняла, почему у нас такие высокие заборы. Я бы поставила выше.

Нельзя оправдываться за достаток — все равно не поверят. Я понимаю и тебя, и твоих соседей. А что делать — не знаю! Раньше я бы сказала: «Это только у нас в России такое может быть». Но, нет. В Чили, где я сейчас живу, ремонт дорогой машины стоит дороже обычной. А потому что у меня такой нет, плати мне больше, вор! А потому что мои родители были бедными, и внушили мне, что достатка у честных людей не может быть. И я не верю в то, что я могу заработать честно, поэтому обкрадываю тебя, завышая цену за обычную услугу. Будь как все и не высовывайся, богатенький Буратино. Мы, все те, чье имя легион, кто всю жизнь боится рискнуть и делать, работать и отвечать за свои поступки, мы не простим тебе достаток и успех.

Говорим обо всем. Я ною про то, как мне страшно летать эти огромные расстояния над океаном. А он такой черный и бездонный. И если самолет упадет — меня никто никогда не найдет. Я даже плавать не умею. Но ты говоришь, что, наоборот, при падении на воду шансов спастись больше.

Обстоятельно рассказываешь мне про роды. Свои и всех наших знакомых девушек. Мне очень интересно. «Во время беременности нужно рисовать двумя руками». Конечно, ты ходила на курсы для беременных:

— А одна женщина во время родов испытала оргазм. Но я ее лично не знаю, мне о ней рассказывали!...

— Вот зачем… Зачем ты мне это рассказала!… Я теперь … хочу как она!

Пьем

Martini Asti — оно не пьяное и не похмельное, и пытаемся жарить баранину. Смачно сплетничаем про всех подряд. Как странно: девочки-отличницы исчезли с радаров, а те, кто пил пиво иногда в ущерб парам, влюблялся, страдал и искал себя, — все еще живут интересной жизнью, слушают Земфиру, и им есть о чем рассказать друг другу. Баранина резво сгорает, но в сумерках кажется, что — «слегка подрумянилась».

Потом был красный закат. Потом наступила густая ночь. Помню момент, когда голова коснулась подушки. Спать!

В предутреннем тумане один за другим прорезались прямоугольники – в домах зажигались огни. Далеко-далеко, на рассветной земле вдруг озарилась целая вереница окон.

– Всем зевнуть! Всем вставать!

Огромный дом внизу ожил.

– Дедушка, вынимай зубы из стакана! – Дуглас немного подождал. – Бабушка и прабабушка, жарьте оладьи!

Сквозняк пронес по всем коридорам теплый дух жареного теста, и во всех комнатах встрепенулись многочисленные тетки, дядья, двоюродные братья и сестры, что съехались сюда погостить.

– Улица Стариков, просыпайся! Мисс Элен Лумис, полковник Фрилей, миссис Бентли! Покашляйте, встаньте, проглотите свои таблетки, пошевеливайтесь! Мистер Джонас, запрягайте лошадь, выводите из сарая фургон, пора ехать за старьем!

По ту сторону оврага открыли свои драконьи глаза угрюмые особняки. Скоро внизу появятся на электрической Зеленой машине две старухи и покатят по утренним улицам, приветственно махая каждой встречной собаке.

– Мистер Тридден, бегите в трамвайное депо!

И вскоре по узким руслам мощеных улиц поплывет трамвай, рассыпая вокруг жаркие синие искры.

– Джон Хаф, Чарли Вудмен, вы готовы? – шепнул Дуглас улице Детей.

– Готовы? – спросил он у бейсбольных мячей, что мокли на росистых лужайках, у пустых веревочных качелей, что, скучая, свисали с деревьев.

– Мам, пап, Том, проснитесь!

Тихонько прозвенели будильники. Гулко пробили часы на здании суда. Точно сеть, заброшенная рукой Дугласа, с деревьев взметнулись птицы и запели. Дирижируя своим оркестром, Дуглас повелительно протянул руку к востоку.

И взошло солнце.

Дуглас скрестил руки на груди и улыбнулся, как настоящий волшебник. «Вот то-то, – думал он. – Только я приказал – и все повскакали, все забегали. Отличное будет лето!»

И он напоследок оглядел город и щелкнул ему пальцами.

Распахнулись двери домов, люди вышли на улицу.

Лето тысяча девятьсот двадцать восьмого года началось».

Мы говорим со вчерашнего дня, а темы все не кончаются. Я рассказываю о своей жизни Там, да так концентрированно, будто сдаем экзамен по литературе, и мне нужно за ночь рассказать тебе краткое содержание романа «Война и мир». Но так, чтобы ты не только в любовных делах главных героинь разбиралась, но и в военных действиях, которые, кстати сказать, я проматывала, или читала по диагонали.

Смеркается. Едем в город.

У нас очень красивая природа. Такой красивый, густой лес. Как я раньше этого не замечала.

А я в детстве его очень его боялась.

Я тоже!

Мы ехали с бабушкой в электричке, и смеркалось, и я смотрела на этот лес из окна. И было так страшно: как же мы дойдем до дачи?…

Ты очень спокойно водишь машину. Хотя сначала я боялась с тобой ехать (не удаляй меня из соцсетей, пожалуйста!). Мне было страшно, что если мы заговоримся или начнем смеяться, и ты захочешь показать что-то жестами — ну, как играешь в «Крокодила», бурно при этом жестикулируя, — то просто забудешь про руль. И мы улетим в овраг.

Но мы едем. У тебя второй альбом Земфиры. Включаем. Поем вслух.

Привет, ромашки! — Пьяный мачо, лечит меня и плачет оттого, что знает, как хорошо бывает!

За окно бежит лет. Густеет закат. Город постепенно потухает.

Я записала на телефон, как мы поем. Эти видео я буду пересматривать в зимнем Чили.

Пора перечитать «Вино из одуванчиков». Лето две тысячи девятнадцатого года началось.

Я провожу над сонным городом рукой. А потом щелкаю ему пальцами. Волшебство, начинайся!

Санкт-Петербург, 3 июня 2019 год