Как массовые признания жертв насилия разрушили нашу картину мира

Глава украинской общественной организации «Студена», феминистка Анастасия Мельниченко запустила в социальных сетях флешмоб-акцию ‪#‎яНеБоюсьСказати (#яНеБоюсьСказать - в российском сегменте), прочитав очередное обсуждение, где жертву насилия обвиняли в том, что с ней произошло. На своей странице в facebook Мельниченко призналась, что сама неоднократно становилась жертвой сексуальных домогательств, позже ее примеру последовали тысячи украинских и российских женщин.

Акция не просто удалась: всего за несколько дней социальная сеть стала массовой исповедальней, а огромное количество женщин публично призналось, что их насиловали - в детстве, юности, зрелом возрасте. Что их домогались, унижали, превращали в бездушных и бесправных существ одним грубым непрошенным прикосновением, и что заступиться за них было, как правило, некому. Реже в признаниях говорилось о том, как удалось отбиться, убежать или внезапно встретить помощь. Еще реже в приставаниях признавались мужчины, они просили прощения у всех женщин за то, что делали с некоторыми.

Внезапно выяснилось, что все возможные виды насилия, в том числе сексуальное, пронизывают все слои постсоветского общества. И к тому, что в жизни стольких людей происходит нечто в цивилизованном мире совершенно недопустимое, мы (просвещенные жители мегаполисов) оказались не готовы. С тем же, что это так или иначе случалось с каждой второй из твоей френдленты, кажется, вообще невозможно жить. Кроме того, исповедь - тяжелый жанр: человека неподготовленного вместо сочувствия и справедливого гнева может накрыть страхом и отвращением. Со многими знакомыми мне мужчинами, увы, именно это и происходит. Они не могут комментировать признания всерьез: балансируют на грани обвинений во лжи и высмеивания.

Удивительно, но и эти мужчины, исчерпав остроты, признаются сами: их домогались и унижали женщины. Один из моих знакомых ходил в школу, где учительница заставляла мальчиков справлять малую нужду в классе, а потом била их вместе с девочками. Другой рассказал, что его чуть не изнасиловали на автобусной остановке. Поэт Александр Дельфинов написал, что учительница избивала его, семилетнего, больше года и довела до сумасшедшего дома. Моего одноклассника регулярно унижала и избивала при друзьях бабушка, и мы вряд ли узнаем, кому он сейчас предъявляет неоплатный счет за ее преступления. В моей жизни сексуального насилия не было (пара эпизодов с участием трусливых эксгибицонистов не в счет), но психологического и физического тоже хватило с лихвой.

Как сказала сама Анастасия Мельниченко, эта акция не решит проблему, но она — необходимое условие начала решения. Не менее необходимое условие — осознать, что насильники и жертвы есть со всех сторон: среди женщин, мужчин, детей, стариков. Что, вырастая, жертвы сами становятся насильниками, новыми звеньями безумной цепи. Что пол не всегда равняется гендеру, то есть самцом-насильником становится тот, кто морально или физически сильнее, и это не обязательно мужчина. Что большинство взрослых, насилующие детей, никакие не педофилы — просто сексуальное насилие оказывается еще одним способом продемонстрировать свою власть.

Один из участников акции написал: “Читать сложно, потому что безысходность. Когда мемориал концлагеря посещаешь — потом выходишь, жрешь в ресторане и радуешься, что всё давно закончилось и все всё поняли. А тут нет. Не закончилось. Не поняли”.

Да, мы все должны наконец понять: за человеческое в человеке надо бороться. Не буду отрицать, что на постсоветском пространстве эта борьба началась не так давно и вести ее очень тяжело: мало кому понятно, что и зачем нужно делать. Но есть и хорошие новости: бороться со зверствами, например, в ИГИЛ (террористическая организация, запрещенная в РФ) или в Саудовской Аравии не просто тяжело, а невозможно. 

А самое важное противостояние, как водится, происходит внутри каждого из нас. В тот момент, когда, доведенный собственным ребенком до белых глаз и кататонии, ты силой воли подавляешь желание отвесить ему шлепок, человек внутри тебя растет, а десятки поколений твоих предков, избивавших и унижавших свое потомство, перестают иметь над тобой власть. Ты наконец чувствуешь, что свободен. 

И можешь надеяться, что твоему ребенку уже не придется вести эту войну. Какую-то другую — наверняка, но не эту.