Все записи
МОЙ ВЫБОР 05:53  /  16.10.16

12867просмотров

Тайны физики и их разоблачения, часть I

+T -
Поделиться:

Полгода назад, когда это сочинение уже было написано, и я раздумывал, где бы его опубликовать, отец Кирилл Копейкин любезно сообщил мне, что Санкт-Петербургская Духовная Академия готовит специальный выпуск журнала, посвященный богословским аспектам физики, где должна быть и его собственная публикация. Идея предложить статью по философии физики в богословский вестник СПб ДА мне показалась интересной; статья была принята, и на днях этот сборник вышел. Для удобства чтения и обсуждения разбиваю текст на две части; первая приведена ниже, окончание будет через неделю. 

Абстракт

Размышление над эссе одного из отцов квантовой физики Юджина Вигнера «Непостижимая Эффективность Математики в Естественных Науках» приводит автора к выводам о столь, казалось бы, не связанных вещах, как тайны и парадоксы физики и сущность жизни. Заключительная часть статьи отведена аргументации критиков вигнеровской «непостижимости».

 

ЧУДЕСА ЮДЖИНА ВИГНЕРА

Юджин Вигнер (Eugene, урожденный Jenő Wigner, 1902-1995)—один из великих физиков прошлого столетия, получивший Нобелевскую премию за тему симметрии в квантовой механике—тему, вошедшую в самый центр фундаментальной физики, и отмеченную особой математической красотой. Как и у ряда других отцов научной революции, непосредственно-научные интересы с годами вытеснялись у Вигнера стремлением к осознанию философских выводов тех великих открытий, в которых он принял участие. И здесь ему суждено было оставить человечеству еще один шедевр, уже философского порядка: в мае 1959 года в Университете Нью-Йорка он выступает с лекцией, озаглавленной как Непостижимая Эффективность Математики в Естественных Науках (The Unreasonable Effectiveness of Mathematics in the Natural Sciences); в 1960 году это выступление выходит статьей в журнале “Communications on Pure and Applied Mathematics”[1], ставшей одной из самых знаменитых публикаций по философии науки. В первом, журнальном, издании текста ему предшествовал эпиграф:

and it is probable that there is some secret here which remains to be discovered. (C.S. Peirce)

и возможно, здесь есть некий секрет, остающийся нераскрытым. (Ч.С. Пирс)

В последующих изданиях статьи Вигнер заменил этот сдержанно-загадочный эпиграф на один из самых восторженных и глубоких гимнов математике:

Mathematics, rightly viewed, possesses not only truth, but supreme beauty cold and austere, like that of sculpture, without appeal to any part of our weaker nature, without the gorgeous trappings of painting or music, yet sublimely pure, and capable of a stern perfection such as only the greatest art can show. The true spirit of delight, the exaltation, the sense of being more than Man, which is the touchstone of the highest excellence, is to be found in mathematics as surely as in poetry.

Математика, верно рассматриваемая, обладает не только истиной, но и величественной красотой, холодной и строгой, напоминающей красоту скульптуры. Безразличная к нашей слабой природе, лишенная восхитительных покровов живописи или музыки, эта небесно-чистая красота сияет тем суровым совершенством, на какое способно лишь величайшее искусство. Подлинный дух восторга, воспарение, ощущение себя более, чем человеком—пробный камень высшего достоинства—все это нельзя не обнаружить в математике с той же несомненностью, что и в поэзии.

      -   Бертран Рассел, «Постижение Математики», 1902

Смена эпиграфа любопытна: видимо, прошедшее между публикациями время убедило автора в необходимости столь мощного заявления позиции с самого начала. Такое бывает, когда автор обнаруживает, что его не понимают, и притом не понимают глобально—в ответ он может попытаться настроить читательский гештальт, радикально усиливая самый первый ход. В чем же здесь, в таком случае, могло быть непонимание? Тема статьи, казалось бы, ясно обозначена ее заглавием и раскрыта с тем сочетанием простоты, глубины и знания дела, что составляет печать гения.  

Пересказ статьи Вигнера никак не входит в мою задачу: статья невелика, имеется в сети, и с моей стороны было бы более чем нелепо предполагать, что ее содержание может быть выражено лучше, чем это сделал автор. Поэтому ограничусь напоминающим цитированием тех ее мест, что фокусируют внимание на центральных идеях, отсылая читателя к источнику за разъяснениями и подробностями и рассчитывая на знание этого источника. O русских переводах: мне известно два[2][3]; оба они страдают серьезными огрехами, отчасти, видимо, связанными с духотой советского времени, когда оба они были выполнены; так что все без исключения переводы, предлагаемые здесь—всецело на моей ответственности.

Начнем, пожалуй, вот с чего:

"…the mathematical formulation of the physicist's often crude experience leads in an uncanny number of cases to an amazingly accurate description of a large class of phenomena. This shows that the mathematical language has more to commend it than being the only language which we can speak; it shows that it is, in a very real sense, the correct language."

"…универсальные математические формулы, гипотетически  предлагавшиеся на основе довольно грубых наблюдений физиков, странным образом снова и снова приводили к удивительно точному описанию широкого класса явлений. Это показывает, что математике следует воздать должное не за то только, что она есть язык, на котором мы способны говорить, но и за то, что она есть правильный язык, отвечающий самой реальности."

Вигнер, таким образом, настаивает на объективности математических форм, противопоставляя свой тезис тем, кто считает такое отнесение недостоверным. Но на каком основании он может быть в этом убежден? Вот один из выдающихся исторических примеров, показывающий источник этого убеждения:

"Philosophically, the law of gravitation as formulated by Newton was repugnant to his time and to himself. Empirically, it was based on very scanty observations. The mathematical language in which it was formulated contained the concept of a second derivative and those of us who have tried to draw an osculating circle to a curve know that the second derivative is not a very immediate concept. The law of gravity which Newton reluctantly established and which he could verify with an accuracy of about 4% has proved to be accurate to less than a ten thousandth of a per cent and became so closely associated with the idea of absolute accuracy that only recently did physicists become again bold enough to inquire into the limitations of its accuracy. Certainly, the example of Newton's law, quoted over and over again, must be mentioned first as a monumental example of a law, formulated in terms which appear simple to the mathematician, which has proved accurate beyond all reasonable expectations."

"С философской точки зрения, сформулированный Ньютоном закон тяготения был противен как духу того времени, так и взглядам самого Ньютона. С точки зрения эксперимента, закон всемирного тяготения был основан на весьма отрывочных наблюдениях. Математический язык, на котором этот закон был сформулирован, использует понятие второй производной, а те из нас, кто хоть раз пытался вписать окружность к какой-нибудь кривой, знают, что понятие второй производной не слишком очевидно. Закон всемирного тяготения, который Ньютон, не без внутреннего сопротивления, установил и который он мог проверить лишь с точностью около 4%, оказался правильным с точностью до 0.0001% и настолько тесно ассоциировался с представлением об абсолютной точности, что физики лишь недавно осмелились вновь заняться исследованием ее пределов. На этот пример с законом Ньютона ссылались и ссылаются многие авторы. Мы не могли не привести его в качестве первого образца фундаментального закона, формулируемого с помощью простых с точки зрения математика понятий и обладающего точностью, лежащей далеко за пределами всякого разумного ожидания."

Как мне уже случалось писать, физик, ищущий закон природы по данным наблюдений, по сути дела подобен дешифровщику, имеющему перед собой длинные закодированные тексты, ключ к которым ему неизвестен. Дешифровщик, рассматривая тот или иной кусок текста, анализируя какие-то статистические данные о нем, формулирует догадки, гипотезы насчет ключа ко всему тексту, и проверяет, что получается, если их применить. Если получается абракадабра—значит, гипотеза ошибочна. А вот если вдруг начинает получаться разумный текст— скажем, сказка о Красной Шапочке или первый миллион знаков числа π—то можно смело заключить, что ответ найден, именно так текст и был закодирован, именно эта сказка и была послана. Заметим, что сама постановка вопроса о разумном тексте за покровом наблюдаемой последовательности как бы бессмысленных данных уже предполагает скрытый смысл, а его поиск основан на твердой вере в его существование и человеческие возможности дешифровки.

Отмеченная Вигнером трехсотлетняя история выявления все большей точности соответствия законов Ньютона наблюдаемому движению планет и есть демонстрация адекватности дешифровки. Бесконечные столбцы чисел, фиксирующих измеренные положения планет час за часом и год за годом есть исходный текст, закон которого был до Ньютона неизвестен (забудем ненадолго о системе Птолемея и законах Кеплера). Законы Ньютона—ключ дешифровки. Ладно, скажет читатель, а в чем же тогда состоит раскрывшаяся сказка? Где здесь Красная Шапочка? А Красная Шапочка, дорогой читатель, здесь в том, что дешифровка сводит длиннющие столбцы чисел с меняющимися положениями планет к данным об их положениях всего в два момента времени. За сто лет, к примеру, у вас имеется миллион чисел измеренных положений каждой планеты, по годам, дням, часам, минутам и секундам—такие громадные таблицы. Заглянув туда, вы сообщаете эксперту всего лишь два положения каждой планеты в какие-то, взятые по вашему выбору, два момента времени. Никаких других чисел из этих столетних таблиц у эксперта нет. Помимо полученных от вас чисел, двух положений каждой из планет, эксперт знает еще кое-что: он знает Закон Всемирного Тяготения и Второй Закон Ньютона, что все проходят в школе, и вдобавок он достаточно силен в математике, умея решать не только квадратные уравнения, но и дифференциальные. Ньютоновы законы, как уже было отмечено, и составляют его универсальный ключ, годный не только для Солнечной Системы, но и для любой системы тяготеющих тел (отвлечемся от ситуации слишком тяжелых звезд, где ньютонов ключ надо заменять более изощренным эйнштейновским). И вот, имея в распоряжении ключ, равно годный для любой планетарной системы (тут разница с Птолемеем, ничего не имеющим сообщить о движении экстрасолярных космических тел и с Кеплером, не учитывающим взаимного влияния планет), этот эксперт сможет с изрядной точностью воспроизвести все ваши столетние таблицы. В этом совпадении измеренных и вычисленных таблиц и есть наша Красная Шапочка, дорогой читатель.

Вигнер отмечает интересный факт некоего внутреннего сопротивления, которое Ньютону приходилось преодолевать в борьбе с гипотезой о законе тяготения. Мы не будем входить здесь в особенности той борьбы идей; отметим лишь аргумент, что склонил чашу ньютоновых весов в пользу известной нам со школы формулы. Этот аргумент состоял в математической простоте и разумности закона, согласно которому сила тяготения падала с расстоянием точно так же, как освещенность письма падает с его расстоянием до свечи. Ньютон взял самый простой из разумных ключей, приложил его к данным—и вуаля!—чудная Красная Шапочка явилась перед его гениальными очами.

Ключ, найденный Ньютоном, был дважды удивителен. Удивителен, во первых, тем, что он вообще оказался существующим. Это нам сейчас кажется само собой разумеющимся, что есть законы движения вообще и вращения планет в частности—но ведь не из какой общей логики такого не следует! В каких-то мыслимых мирах, планеты могли бы крутиться по таким орбитам, которые вообще никаким формулам не подвластны, или подвластны лишь приблизительно, а на более детальном уровне быть подобными ветру, орлу и сердцу девы, которым, по слову поэта, нет закона. Можно представить себе мир, где все элементарные частицы слегка различны, все правила взаимодействия слегка индивидуальны; такой мир был бы познаваем только до границы этого «слегка», а дальше каждый конкретный случай был бы непредсказуемо уникален—но наш мир не таков, до сих пор мы не натолкнулись ни на что подобное этому «слегка». Это во-первых, а во вторых, ключ не только вообще был, но оказался одновременно фантастически точным и фантастически простым, прямо напрашивающимся на проверку—почему, собственно, и был обнаружен. Великолепной точности ключ лежал настолько близко, и был настолько хорошо освещен, что лучше и не придумаешь. Эти странные обстоятельства и приводили в величайшее изумление Юджина Пола Вигнера, которое было ни чем иным, как религиозным восхищением, выраженным со всей откровенностью. Вот как заканчивается статья о непостижимой эффективности математики:

"The miracle of the appropriateness of the language of mathematics for the formulation of the laws of physics is a wonderful gift which we neither understand nor deserve. We should be grateful for it and hope that it will remain valid in future research and that it will extend, for better or for worse, to our pleasure, even though perhaps also to our bafflement, to wide branches of learning."

"Чудо адекватности языка математики для формулировки законов физики есть восхитительный дар, который мы не постигаем и не заслуживаем. Мы должны бы быть благодарными за него и надеяться, что, чем бы ни обернулось, он сохранит силу и для грядущих исследований, расширяя свое действие, к нашей радости, пусть и смешанной с замешательством, на широкие области познания."

Тексты математиков экстра-класса—а Вигнер был именно таковым—обладают, как правило, одним общим свойством: исключительной плотностью мысли и точностью ее выражения. То, о чем умный читатель догадается из уже сказанного, часто не проговаривается, sapienti sat. Для адекватного уяснения таковых текстов их следует читать медленно, задумываясь над каждым словом, ибо каждое слово там поставлено точно и весит много. Исходя из сказанного, я заключаю, что Вигнер не только не был атеистом, как уверяет нередко простоватая в таких вопросах Википедия, но даже и деистом, как Эйнштейн, не был, а верил в личного Бога. Получать высокие дары, оказываться не заслуживающими их, быть благодарными за них можно лишь тогда, когда получают от личности, или от сверх-личности, но не от безличного.  Согласно Вигнеру, элегантные и точные законы природы есть чудо, указывающее на тайну: “the enormous usefulness of mathematics in the natural sciences is something bordering on the mysterious and that there is no rational explanation for it.” И действительно, наука объясняет явления законами, но чем можно было бы объяснить особый характер самих законов? Еще одним законом, принципом математической элегантности законов? А чем объяснять его власть? Чистым случаем, как предлагал Макс Тегмарк[4] [5]? Но эта попытка совершенно провальна[6]. Да, Вигнер говорит о принципе красоты законов, который играл и будет играть ведущую роль в теорфизике, но ведь это не объяснение чуда, а символ веры, предчувствием или осознанием чуда вызванной. Вигнер никоим образом не был первым, кто об этом чуде и этой вере заговорил, но он сказал о них с особой ясностью, глубиной и притом почти детской простотой. Веру эту, называемую иногда пифагорейской, разделяли и по своему формулировали чуть не все физики высшего ряда: Галилей, Кеплер, Декарт, Лейбниц, Ньютон, Гаусс, Пуанкаре, Планк, Эйнштейн, Бор, Паули, Гейзенберг, Дирак, Вигнер, Фейнман… Вот как эту веру выражает один из самых сдержанных в этом отношении современных физиков, отец «Стандартной Модели» Стивен Вайнберг, комментируя труд Коперника в своей недавней книге по истории открытия самой науки Нового Времени:

"This work of Copernicus illustrates another recurrent theme in the history of physical science: a simple and beautiful theory that agrees pretty well with observation is often closer to the truth than a complicated ugly theory that agrees better with observation… Though Copernicus could not have known it, his theory would have been closer to the truth if he had not bothered with epicycles, and had left the small inaccuracies of the theory to be dealt with in the future."[7]

"Эта работа Коперника иллюстрирует еще одну постоянно возникающую тему истории физики: простая и красивая теория, что не так плохо согласуется с наблюдениями, часто оказывается ближе к истине, чем сложная уродливая теория, поначалу лучше с ними согласующаяся… Хотя Коперник не мог этого знать, его теория была бы ближе к истине, если бы он не связывался с эпициклами и оставил небольшие неточности теории на будущее [представив орбиты планет всего лишь простыми концентрическими окружностями]."  

Заметим, что чудо математической красоты законов—весьма особого, глобального рода: в отличие от других чудес, реальных или воображаемых, оно являет себя не как отдельное нарушение закона, но как основание всех законов, указывая на их таинственный божественный исток. Вот одна из многих цитат, могущих показать, что Вигнер не был одинок в своем мистическом переживании природы законов:

"…ultimately the belief in the existence of fundamental all-embracing laws also rests on a sort of faith. All the same, this faith has been largely justified by the success of science. On the other hand, however, every one who is seriously engaged in the pursuit of science becomes convinced that the laws of nature manifest the existence of a spirit vastly superior to that of men, and one in the face of which we with our modest powers must feel humble."[8]   (Einstein to P. Wright, 1936. Cit. M. Jammer, Einstein and Religion: Physics and Theology (p. 93). Princeton University Press. Kindle Edition)

"…в конечном счете, убеждение в существовании фундаментальных всеохватывающих законов также основано на определенной вере. Разумеется, эта вера в громадной степени оправдана успехом науки. С другой же стороны, однако, каждый человек, серьезно вовлеченный в научные поиски, убеждается, что законы природы демонстрируют существование духа, невообразимо превосходящего человеческий—такого, перед чьим присутствием мы, с нашими скромными возможностями, должны испытывать чувство смирения." (А. Эйнштейн—П. Райту, 1936.)

 

МНОЖЕСТВЕННОСТЬ ТЕОРИЙ

Одним из популярных возражений на объективность законов природы, а тем самым на их принадлежность разуму как таковому, или высшему разуму, является указание на их множественность. Разные законы, говорят критики, есть не более чем разные схемы упорядочивания, компактизации данных наблюдений. Система Птолемея—первый успешный проект такого рода для астрономических данных. Кеплер нашел метод более плотной упаковки, Ньютон—еще плотнее, а Эйнштейн—еще. Весьма вероятно, что когда-то будут найдены и следующие, более мощные, чем эйнштейновские, методы. Все они показывают рост человеческих достижений в некотором особом искусстве, но нет, дескать, никаких оснований говорить о каком-то высшем разуме, эти ключи заготовившем. Все эти ключи—изобретения человека, на что указывает уже их множественность.

Приведенная критика основана на недоразумениях. Во первых, она игнорирует то громадное разнообразие ситуаций в гигантском размахе параметров, с великолепной точностью описываемых уже законами Ньютона. Любые, не слишком близкие к черным дырам, объекты, в любом их числе, от падающих яблок до звезд, планет, комет и искусственных спутников, описываются принципиально очень простой ньютоновой механикой с такой точностью, которая не может быть делом случая, и не может быть навязана человеческой волей. Вам не заставить Природу быть такой или другой, говорил Ричард Фейнман, добавляя, что ее воображение всегда превзойдет человеческое. Тексты, расшифровываемые элегантным ньютоновым ключом, столь длинны, имеют столь разные источники, что случай или подгонка тут просто исключены. Никакого иного вывода, кроме объективности ключа, просто не остается. А как же быть тогда с эйнштейновским ключом?—спросит читатель—он что, тоже объективен? Разумеется. И на том же принципиальном основании, что и ньютонов. Оба ключа принадлежат объективному разуму, запечатленному в основании мира. А почему ключей не может быть несколько? Вот перед нами некий сложный текст, содержащий разные масштабы данных. С чего бы мы решили, что автор должен был использовать один и только один ключ для всех масштабов? Что это за предрассудок? Да, эйнштейновский ключ откроет все ньютоновы двери, тогда как обратное неверно. Но значит ли это, что ньютонова теория ложна, как иногда приходится встречать в статьях философов и историков? Думаю, что так говорить могут только люди, проходящие мимо чуда непостижимой эффективности математики. Вигнер, к примеру, слово «ложная» в отношении классической механики брал в кавычки. Помилуйте, да как же может быть не «ложной», а ложной теория, столь фантастически мощная? При ее гигантском размахе и точности, она все же имеет границы—это да, но ведь это совсем другое утверждение.  Если сказать чуть подробнее и математически строже, то ньютонова небесная механика есть структурный эквивалент точной асимптоты Общей Теории Относительности (ОТО) при массах и скоростях, стремящихся к нулю. Реальность одной теории не противоречит, а дополняет реальность другой.

Вообще, сама импликация о необходимой единственности «настоящего» ключа подразумевает некое простое божество, у которого всего по одному, и которому нет дела до человека, до наших ограниченных возможностей отыскивать ключи. Если же исходить из того, что Богу есть до этого дело, то разумно предположить, что Он и позаботился о том, чтобы мы не столкнулись сразу же с неразрешимой задачей открытия его единственно-верных сверхсложных законов, но имели возможность открывать их постепенно, как бы переходя из класса в класс—начиная от весьма простых, лежащих прямо на виду, на ярком освещении решений, и чтобы дело этим не исчерпывалось, чтобы мир оставался для нас загадочным, зовущим к разрешению новых, все более трудных проблем, за которыми кроются новые неожиданные идеи Творца.

 

ГРАНИЦЫ ФИЗИКИ

"Physics is mathematical, not because we know so much about the physical world, but because we know so little: it is only its mathematical properties that we can discover." 

"Физика математична не потому, что мы знаем так много о физическом мире, но потому, что мы знаем так мало: мы способны открывать лишь математические свойства."

Так писал Бертран Рассел в «Очерках Философии» (An Outline of Philosophy, 1927), размышляя о роли математики в физике. Поясняя этот тезис, он указывает на парадоксальность мышления в отношении предмета физики. С одной стороны, мышление исключено из этого предмета, его как бы нет в поле наблюдения и объяснения. Но с другой стороны, чтобы наблюдение, предполагающее хоть какое-то понимание, состоялось—там должен быть субъект. Не говоря уже о том, что кто-то должен думать, чтобы объяснять и планировать новые наблюдения. Таким образом, предмет физики принципиально не замкнут, там есть большой вопросительный знак—каким образом субъект, мысль входит в контакт с миром физических объектов? И физике тут нечего ответить, вопрос принципиально выходит за пределы ее компетенции, ибо мысль, подчеркну еще раз, была изначально за эти пределы вынесена. Это вынесение мысли за скобки сыграло основополагающую роль: предмет физики был радикально упрощен, открыв громадные возможности его объективного познания, но и одновременно в силу того же самого закрыв для этого познания определенный круг глубоких вопросов. Исторически, это формирование предмета физики строгим разделением res cogitans и res extensa, мыслимого и протяженного, и фокусировкой на протяженном, то есть на материи, было проведено Рене Декартом, который и задал таким образом физике ее фундаментальный парадокс принципиального исключения необходимо присутствующего мышления. С этим парадоксом физика и живет, и совершает свои выдающиеся открытия, и все идет прекрасно до тех пор, пока точка парадокса, контакт мышления и материи, обходится стороной. На это центральное ограничение физики, на прирожденную тайну ее предмета, обращал внимание Эрвин Шредингер (автор рад обратить внимание на недавний замечательный труд о философских идеях Шредингера[9]); о принципиальной неподчиненности мышления физике писал и Вигнер. Речь здесь идет именно о тайне, ибо мышление принципиально таинственно: исток новых идей, появление каковых и составляет мышление, находится не только за пределами физики, но и за пределами познания—а коли так, то и воплощение новых идей в материи тоже содержит элемент тайны. Интерфейс мысли и материи, который нам до какой-то незначительной степени известен по собственному опыту, есть наше тело, составляющее элемент жизни.  В самом общем виде, не только тело человека, но и жизнь в целом может быть определена как интерфейс res cogitans и res extensa, мысли и материи—такая дефиниция универсальным образом отражает суть дела, не связываясь с деталями реализации жизни на нашей планете. В контексте этой дефиниции, жизнь следует понимать именно в целом, как эволюционное древо жизни, способное, в определенной фазе роста, принять на себя начала мысли, выводящие эволюцию на новую ступень[10] [11].  Тайна мышления, таким образом, пронизывает жизнь и касается материи в месте контакта, как в плане индивидуума, так и в плане эволюции. Этой картине соответствует и применимость математики: будучи собственным языком книги природы (Галилей), или the correct language (Вигнер), подлинным языком физической реальности, математика абсолютно и непостижимо эффективна. В применении же к исключенному из физики субъекту, математика с той же абсолютностью бессильна. Бессилие математики в отношении субъекта представляется, однако, не столь уж непостижимым. Действительно, математика есть язык объяснения, сведения наблюдаемого к аксиомам теории, познание же субъекта требует его понимания, отождествления моего я с я другого, что есть совершенно иной, интерсубъектный, способ познания, не имеющий ничего общего с формальной логикой типа логики чисел или фигур. Более того, свобода другого, его бесконечное текучее разнообразие и неопределенность, требуют для его понимания, для моего совмещения с ним, принципиального отказа от каких-либо готовых жестко-логических схем, явившихся бы чем-то вроде прокрустова ложа. Понимание другого требует мягкости, протейности, готовности превратиться в кого угодно. Математическая стилистика в таком понимании была бы не только бесполезной, но и прямо вредной. От жизни же, как интерфейса мышления и материи, логично ожидать достаточно ограниченной подвластности математике, эффективность которой может быть здесь лишь умеренной—что, собственно, и имеет место.    

Таким образом, физика, как путь познания, находится в достаточной безопасности, если не приближается слишком близко к своему родовому парадоксальному зерну, связью с мыслящим существом. На практике это означает, что наблюдаемые физические объекты не должны в процессе наблюдения входить в контакт с живыми существами вообще, и нами самими в частности; наблюдаемые объекты должны быть надежно изолированы от таких контактов, а вся наша предварительная подготовка и поддержание экспериментов должна быть полностью сводимой к математизируемым начальным и граничным условиям. В той мере, в какой эти требования выполнены, математика и оказывается применимой—абсолютно и непостижимо. Там же, где это условие нарушается, там ситуация чревата принципиально неразрешимым парадоксом. Поскольку физика примиряется с возможностью мышления только на квантовом уровне, где только и может располагаться таинственная зона контакта мысли и материи, то в тех случаях, где квантовые объекты оказываются связанными постановкой эксперимента с человеком или животным, следует ожидать неразрешимого парадокса. Таким образом, квантовые парадоксы «друга Вигнера» и «кота Шредингера» имеют все основания быть заподозренными в принципиальной неразрешимости.

Итак, физика расположена между полюсами двух своих порождающих тайн: пифагорейской тайны математической элегантности законов и декартовой тайны контакта мысли и материи, на что, отметим, также обратил внимание Вигнер в том самом эссе. При таком взгляде, тайна жизни оказывается частью тайны картезианского контакта. Стоит отметить, что в пифагорейском видении математического познания как особого причастия Божеству (как о том говорил, например, Галилей, см. ниже) две коренные тайны физики соединяются в одну. Таким образом, среди всех мыслимых вселенных, наша является весьма особенной, с законами, имеющими двойную настройку: во-первых, на жизнь и мышление, и во-вторых, на познаваемость появляющимися мыслящими существами. Особого удивления заслуживает то, что законы, удовлетворяющие этим совершенно различным требованиям, оказались не только в принципе существующими, но именно они и реализованы в нашей вселенной. То, что жизнь оказалась возможной на базе столь простых законов, с весьма малым числом варьируемых параметров, есть одна из сторон этого чуда[12].

Сделав необходимые замечания относительно границ физики и сводящейся к ней химии, подчеркнем, что внутри этих границ никаких оснований заключать о каких-то существенных и неустранимых пробелах физического познания, важных неучтенных и принципиально неучитываемых факторах, нет. Строго наоборот: внутри этих границ физика работает с великолепной полнотой и точностью, которые вызывали, вызывают и будут вызывать восхищенное изумление тех, кто, вслед за Вигнером и другими отцами физики, это чудо увидит. Последнее, однако же, нередко представляет какую-то странную трудность даже для людей весьма образованных.

Окончание здесь.

Страничка ЖЖ 

 

[1]E. Wigner. The Unreasonable Effectiveness of Mathematics in the Natural Sciences // Communications on Pure and Applied Mathematics 13, pp. 1–14, 1960 https://www.dartmouth.edu/~matc/MathDrama/reading/Wigner.html .

[2]Е.Вигнер. Этюды о симметрии. Пер. Ю.А.Данилова, под ред. Я.А.Смородинского М.: Мир, 1971. http://www.biometrica.tomsk.ru/vigner.htm

[3]E. Вигнер. Непостижимая эффективность математики в естественных науках// УФН 94 535–546 (1968), пер. В. А. Белоконя и В. А. Угарова, http://ufn.ru/ru/articles/1968/3/f/ .

[4] M. Tegmark. The Mathematical Universe// Foundations of Physics 38 (2), p. 101 (2007). ть статьи отведена рассмотрениюi[015 полемике с критиками вигнеровской "ки и сущность жизни.his own faith.

[5]M. Tegmark. Our Mathematical Universe: My Quest for the Ultimate Nature of Reality; Knopf Doubleday Publishing Group (2014).

[6] A. and L. Burov, “Genesis of a Pythagorean Universe”, in “Trick or Truth: The Mysterious Connection Between Physics and Mathematics”, Springer, 2016; awarded at 2015 fqxi.org contest. 

https://www.academia.edu/27987379/Genesis_of_a_Pythagorean_Universe_in_Trick_or_Truth_Springer_2016 .

[7] S. Weinberg. To Explain the World: The Discovery of Modern Science, pp. 151, 153. HarperCollins. Kindle Edition, 2015.

[8]M. Jammer. Einstein and Religion: Physics and Theology, p. 93. Princeton University Press. Kindle Edition, 1999.

[9]Прот. К. Копейкин. Что есть реальность? Размышления над произведениями Эрвина Шредингера, Изд. СПб ГУ, 2014.

[10] А. Буров. Треугольник Пенроуза и его братья, https://snob.ru/profile/27355/blog/80474, 2014.

[11] А. Буров. Сводится ли биология к физике? https://snob.ru/profile/27355/blog/105518 , 2016.

[12]А. Цвелик. Жизнь в невозможном мире: Краткий курс физики для лириков, ИД Ивана Лимбаха, 2012.

 

Читайте также

Комментировать Всего 57 комментариев

----- Борис Цейтлин -----

Уважаемый Алексей, в связи с Вашими рассуждениями о границах физики и о "невместимости" в нее субъектности, а, стало быть, и мышления, вспомнил я о книге Мамардашвили "Классический и неклассический идеалы рациональности". Известна ли она Вам? Если нет, стоит, полагаю, ее прочесть - не исключаю, что Вы там найдете что-то для себя полезное. Из сети она легко "вылавливается". 

Дорогой Борис, спасибо. Анна, и Вам спасибо!

Эта книга была издана в 83 году. Любопытно, что никаких даже намеков на вопрос о вигнеровской "непостижимой эффективности" в ней нет. Не говоря о том, что и Эйнштейн в полный голос говорил об этом же. Даже Мераб прошел мимо и не заметил, проигнорировал и Вигнера, и Эйнштейна.

Только ли их? Конечно, у Вигнера это все предельно концентрировано, но ведь и другие ученые, помимо Вигнера и Эйнштейна, говорили об этом. Хоть те же Ньютон и Галилей. Мне кажется, здесь сказался разрыв между естественниками и гуманитариями в нашей культуре.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Именно, Алеша. По понятным резонам, я ограничился упоминанием лишь Вигнера и Эйнштейна. И дело здесь совсем не только в "нашей" культуре. Разрыв тотален.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Перечитав эту книгу Мераба, еще раз отметил фатальную односторонность того анализа, который все без исключения философы нефизики прилагали к физике. Все они сосредоточивались на том, что происходит с сознанием, пытаясь через сознание и мышление дать ответ, что есть физика, как она возможна, чем ограничена. И никто из этой почтенной публики, насколько мне известно, не спросил: а какой все же должна быть сама природа, чтобы физика была возможна? Вот какие свойства природы, а не кунштюки сознания, имплицирует вера в возможность галилеевской теорфизики, в небессмысленность ее поиска? Ну ни один не спросил. Или я пропустил кого?

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

----- Борис Цейтлин: -----

Мамардашвили вопрос ставит именно в указанной Вами модальности: какой природа ДОЛЖНА быть, чтобы ее исследовать научно? Вот с этим должным под названием "физическая реальность" вы, физики, и работаете. Не задумываясь - в рамках своей профессиональной деятельности - над тем, какова связь/корреляция между природой должной - в указанном, т.е. МЕТОДОЛОГИЧЕСКОМ отношении - и сущей, и есть ли она вообще. Мамардашвили недаром общался с компанией Щедровицкого. Вот и онтологию (какова природа есть?) он повертывает на методологический лад: как природу МЫСЛИТЬ, чтобы из нее что-то СДЕЛАТЬ?

Дабы это пояснить, процитирую его высказывание насчет т.н. основного вопроса философии.

"Одни считают, что идеальные сущности рождают идеальные вещи. Или материальные вещи являются отблеском, тенью идеальных сущностей, рождаются в виде теней. А другие говорят: нет, этого не может быть, потому что идеальное не может рождать. Но термин «рождение», то есть буквальный термин, употребляют и те, и другие. Одни доказывают его, а другие опровергают. Опровергающие называются материалистами.

Все это чушь. Но чушь, возникающая оттого, что мы не можем убежать от своей тени. Можем лишь вспомнить, что это чушь, но язык будет продолжать диктовать нам свои законы. В данном случае естественный, обыденный язык. И снова мы начинаем с того, что говорим (чтобы отделаться от эмпирии в этом смысле слова): для понимания эмпирии должны существовать условия, которые сами не являются эмпирическими. И на этой основе вводим, скажем, вслед за Платоном идею об идеях, которые первичны в этом смысле. Но они первичны в чем? В способе объяснения, а не в предположении, что действительно идея может буквально рождать несовершенные, «грязные», эмпирические предметы. Я этого не утверждал. И Платон этого не утверждал.  "

Все это к делу не имеет никакого отношения. Никакого.

Поясняю на простом примере. Представьте, что мы в пустыне или степи. Нужна вода. Геофизика спрашивают, где нужно бурить, чтобы найти воду. Он, ПО КОСВЕННЫМ ПРИЗНАКАМ, т.е. по данным своих приборов и т.п. говорит: здесь! Бурят, находят воду, пить из нового источника приходят все, включая людей, которые ничего не знали о том, как воду нашли, философов, отрицающих ценность науки, бессловесных скотов. Ученый придумал воду или она была там до него? 

Примеры подобного рода, когда делают не то, чего не было (технология), а находят то, что скрыто от простого глаза, можно умножать до бесконечности. Наука деает явным скрытое, существующее помимо желания и ученых и всех остальных, будь то вода или нефть под землей, картина великого мастера, скрытая под слоем чуждой краски, приметы болезни, высвечччые рентгеном и т. п. Она делает это на основании открытых ей РАЗУМНЫХ связей между явлениями разного порядка.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

----- Борис Цейтлин: -----

А прежде за ответом обращались к жрецу, колдуну, бывалому кочевнику - и они источник находили безо всяких приборов (если таковыми не считать ритуальные принадлежности). Сталбыть, роль науки в подобных делах не специфична.

Может философы и продолжают обращаться к колдунам и кочевникам. А, те,  кому дорога своя жизнь, делают ренген. Хотя, я думаю, философы поступают так же как и остальные.

"вводим, скажем, вслед за Платоном идею об идеях, которые первичны в этом смысле. Но они первичны в чем? В способе объяснения, а не в предположении, что действительно идея может буквально рождать несовершенные, «грязные», эмпирические предметы."

В этом всем, Борис, я не вижу и тени беспокойства, что никаких идей за явлениями может не оказаться, или они могут оказаться недоступными для выявления, или найденное нами будет работать лишь с плохой точностью и в узком диапазоне параметров, придется отыскивать стопятьсот фундаментальных законов: один для падающих яблок, другой для Луны, третий для Марса, итд. Какая-то неотрефлектированная вера в то, что с правильной методологией идеи мы найдем, и все получится: они будут универсальны, работать с прекрасной точностью, итд.

PS

Линк не работает.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

от меня: это не линк, это я цитату выделила, единственным доступным способом. Линк, наверно, у Вас есть, но и гуглится легко, вот, например

Понял, спасибо, Анна. Я обычно просто ставлю цитату в кавычки, чтобы не путать с линком.

А вы сами не понимаете, что изложенное не имеет отношения к теме разговора?

Лично я скромна и почтительна (хотя кое-кто в это не верит). И если умный человек видит связь между рассуждениями, я не буду утверждать, что такой связи нет, даже если я сама её не вижу.

Но конкретно в данном случае, мне кажется, связь всё-таки есть. И мне не хотелось бы её дешифровывать.

----- Борис Цейтлин: -----

Это не вера, а, т/с, начальное методологическое условие. Подобно тому, как физика изначально обусловлена объективацией всего и вся. Физик ведь насчет своего предмета не задается вопросом: а нет ли у того субъектного "измерения"? Просто уже "на входе" в физику так ПОЛОЖЕНО: нет, и все тут! 

Чтобы это методологическое условие выполнилось, требуется кое-что от природы. И вот ни Мераб, ни его философские собратья не задаются вопросом: что именно от нее требуется. Молча полагают, что она все исполнит, не устоит супротив сильномогучей методологии. Худо не то, что полагают. Худо то, что молча, не отдавая себе отчета, без тени беспокойства.

----- Борис Цейтлин: -----

Так речь же у них не о природе-самой-по-себе, а об ее, т/с, мыслительном двойнике, то бишь "физической реальности". Кабы они вторую от первой не отличали, тогда бы вправе мы были их обвинить в профнепригодности.

Беда в том, что они сочли необязательным эксплицировать заложенные допущения именно о природе самой по себе. Они с чего-то решили, что тот способ ее познания, что был предложен Галилеем обречен на успех. В этом и была их "профнепригодность". 

----- Борис Цейтлин: -----

Раз ДОПУЩЕНИЯ, то уж не о самой-по-себе! И не они решили, а такова историческая практика. Ведь критерий тут возможен только один: работает или нет. Сперва обращусь к аналогии. Из комментов к посту в одном блоге http://discourse-ru.livejournal.com/52822.html#comments я узнал о бытовании в педагогике по преимуществу двух подходов: один основан на известном представлении о душе ребенка как о tabula rasa; другой, разработанный Пъяже, учитывает ее "наполненность" своеобразным, не таким, как у взрослого, мировосприятием. Лично мне симпатичен второй. Да и непосредственный контакт с дитем убеждает в том, что никакая он не tabula rasa. Тем не менее, первый подход не раз показал свою эффективность - а проект Пъяже с треском провалился!Вернусь к физике. Что есть природа: "мир таинственный духов" - или механизм? Кабы на нашей, современников, ментальности, не "отложились" впечатляющие успехи науки, вторую версию мы бы, несомненно, сочли контринтуитивной, а то и вовсе чудовищной! Хотя на первой не то что компьютера, а и парового двигателя не построить. Вторая - в этом отношении - РАБОТАЕТ. Однако правомерно ли из того заключать, что она ИСТИННАЯ? Смею думать, что и Вам "в свободное от работы время" таковою покажется все-таки первая.

Истинная, но не работает. Как коммунизм. В свободное от работы время поррасуждаем о колдунах, а, как, что заболит, побежим к врачам с их приборами, анализами, микроскопами, рентгенами и т.д. 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Истинная, но не работает. Как коммунизм.

- мне показалось, у Бориса Михайловича здесь рассматривается другой вариант: "Работает, но истинная ли?".

Т.е. "работоспособность" не гарантирует "истинности".

Такое рассуждение предполагает и противоположный вариант, не так ли?

Так все таки, интереса ради, Борис Михайлович обращается к колдунам или ходит в районную поликлинику? 

"...внутри этих границ физика работает с великолепной полнотой и точностью, которые вызывали, вызывают и будут вызывать восхищенное изумление тех, кто, вслед за Вигнером и другими отцами физики, это чудо увидит. Последнее, однако же, нередко представляет какую-то странную трудность даже для людей весьма образованных."

 Интересно, что эта трудность возникла сравнительно недавно. В дни нашей молодости трудно было найти образованного человека, отрицающего существование законов природы. Правда, и выводы из этого делались противоположные вигнеровским. А сейчас все наоборот и причина, думаю, в том, что не нравятся конечные выводы, логическая неизбежность  которых стала ясной.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Если попытаться просто перечислить высказанные ответы на проблему законов природы, безотносительно к качеству и состоятельности этих ответов, то у меня получается вот какой список: 

1. Теизм

2. Деизм/Спинозизм

3. Скептицизм

4. Банализация

Последний вариант будет рассмотрен в окончании моей статьи.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Очень любопытно. С банализацией – это как доказывать отсутствие кролика в шляпе еще до того, как этого кролика оттуда вытащили. Впрочем, все лучше, чем после.

Эту реплику поддерживают: Алекс Лосетт

Не развернете ли сравнение, Алексей? Признаюсь, не понял.

Я (смутно) имел в виду, что о банализации законов природы было бы проще говорить при наличии некой непротиворечивой теории мироздания, или хотя бы чего-то, что на этот статус претендовало бы. Но содержательная часть моей реплики состояла в том, что я с интересом жду продолжения.

Ага, спасибо. Надеюсь не разочаровать. :) 

Предположим, однако, что такая непротиворечивая теория мироздания, удовлетворяющая всем научным требованиям, у нас в руках. И что же, разве проливала бы она свет на вопрос почему именно она, а не какая-то другая математическая структура задает наш мир, почему его законы математически элегантны?

Речь как раз о теории, которая на такой вопрос вдруг неожиданно ответит. Мы ведь с вами не первые, кто недооценивает степень своего невежества в сравнении с будущим знанием. Это очень типичная коллизия в истории науки. Да и против неопределенного термина «математическая структура», мне кажется, математикам есть что возразить. Но я не хочу спойлеров!!!! Давайте все по порядку!!!!

Хорошо, тогда отложим до появления второй части, которая и пояснит, что именно в этом контексте я называю банализацией.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

----- Борис Цейтлин: -----

Неужто Вы полагаете, что возможна такая теория в рамках физики?

Вы бы еще у моей кошки об этом спросили! Я-то, будучи предоставлен сам себе, полагал бы, что невозможна общая теория относительности, конформная теория поля и т.п. Думаю, что Архимед усомнился бы в возможности существования единой теории, описывающей движение всех планет. Но прошло время, и как-то оказалось, что все эти теории не просто возможны, а уже разработаны и имеют предсказательную силу. Ну и нам глупо забегать вперед со скороспелыми суждениями.

----- Борис Цейтлин: -----

Уважаемый Алексей, против возможности ответа в рамках физики довод у меня такой.

На вопрос "почему мир такой, а не эдакий?" есть по крайней мере два ненаучных ответа:

1) так Создателю было угодно;

2) случайно таким получился.

Научный же, коль таковой возможен, сведется к обрисовке некоего механизма. Но тогда возникнет другой вопрос: чем или кем он построен и заведен? Ответов не нахожу никаких кроме опять же вышеозначенных ненаучных! 

У Вас есть что возразить? 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Я, по правде сказать, не чувствую себя готовым к этой дискуссии ни на каком уровне, кроме дилетантского. Разве что пара смутных соображений.

Речь идет о теории мира, объясняющий сам феномен бытия. То есть о структуре, которая обладает внутренним свойством «быть» (иначе возникает логическое противоречие), и одновременно доказывает, что никакая другая структура этим свойством не обладает. Я отдаю себе отчет, что будучи высказана такими словами, эта мысль – полная муть.

Физика, оперирующая СУЩЕСТВУЮЩИМИ объектами, странным образом не имеет никакого представления о, или даже интереса к, свойству БЫТИЯ как таковому. В математике слово «существует» обычно имеет значение хоть и не вполне строгое, но все же имеющее конкретные очертания: существует = «не несет в себе внутреннего противоречия». Так, «в шестимерном пространстве существует три типа правильных многогранников» – математическое утверждение. Оно полностью игнорирует тот факт, что на самом деле этих многогранников в простом человеческом смысле нету, и глупо отправляться в 6-мерное пространство и искать там эти многогранники, как опята в лесу. Физика же не оперирует такой категорией «существования», вместо этого пользуясь очень невнятными эпистемологическими протезами (например, «параллельные вселенные в физическом смысле не существуют, потому что о них невозможно получить никаких экспериментальных свидетельств»). Мне представляется, что уважаемый Алексей Буров в своем нижеследующем аргументе как раз чересчур гибко использует категорию существования («не может быть миров...»), сочетая математический и физический термины в произвольных пропорциях.

Второе смутное ощущение: мне кажется, что в рассуждении «Никакая теория в принципе не может доказать, что не может быть миров, где она неверна» где-то из-за дальнего дерева торчат уши Расселовского парадокса. Утверждение, как заметил Алексей, использует элементарную логику, но призвано обосновать существование миров, где элементарная логика может быть неверна. 

----- Борис Цейтлин: -----

Уважаемый Алексей, ответ Ваш не на мой вопрос...но все равно интересный! По мысли Бора, "существует" в физическом смысле только то, что наблюдаемо (как правило, косвенно, т.е. по "следам" на индикаторе - он сам этого не оговаривал, но вроде бы и так понятно). В пояснение этого тезиса он добавил, что волновой функции - в означенном смысле - не существует. А несколько позже признался: мы не можем со всей строгостью наблюдаемое отличить от нашего исследовательского аппарата. 

Уж если Бор тут запутался, то для "простого" физика такая невнятица, наверное, извинительна.  

Эту реплику поддерживают: Алексей Алексенко

"в рассуждении «Никакая теория в принципе не может доказать, что не может быть миров, где она неверна» где-то из-за дальнего дерева торчат уши Расселовского парадокса. Утверждение, как заметил Алексей, использует элементарную логику, но призвано обосновать существование миров, где элементарная логика может быть неверна. "

Не призвано, Алексей. Утверждение " «Никакая теория в принципе не может доказать, что не может быть миров, где она неверна»" всего лишь ограничивает возможности теории. Читайте внимательнее.

Это ограничение основано на «элементарной логике». На ней же основана общая теория относительности. Если вы вообразите мир, где не действует ОТО, там, скорее всего, не будет действовать и элементарная логика, включая ваше рассуждение. 

Я же сказал: я лишь подозреваю здесь парадокс. Там речь шла о смутном ощущении.

Что касается сути дела, то любая теория накладывает ограничения на существование возможных миров. ОТО утверждает, что в любом мире, где выполняется условие принципа эквивалентности и действуют законы логики, метрика будет описываться соответствующими уравнениями. Тем самым, теория доказывает невозможность существования миров, где это условие выполнено, а метрика, например, будет тождественно эвклидовой (например, Льюисовской Нарнии). В этом смысле ОТО доказывает невозможность существования определенного класса миров. 

Ну, со смутными ощущениями дискутировать не умею. 

"любая теория накладывает ограничения на существование возможных миров."

Ни в малейшей степени не накладывает. Физические теории создаются ради описания нашего мира, в котором они подлежат сопоставлению с экспериментом и наблюдением, и могут оказаться ограниченно-годными (до сих пор все оказывались) и даже неверными. О других мирах они ничего не утверждают, и никак их ограничивать не призваны и не в состоянии. ОТО, скорее всего, нарушается уже в нашем мире, на планковской шкале.

Значит, мы вкдадываем разный смысл в понятие физической теории. Мне представлялось, что (хорошая) физическая теория формулирует постулаты и делает из них логические выводы. При этом содержание (хорошей) теории в том и состоит, что невозможны миры, где такие постулаты были бы верны, а следствия из них не наблюдались бы. В случае ОТО в планковском масштабе неверны именно начальные постулаты. В предельном случае теории, о которой нам, банализаторам, легкомысленно мечтается, начальным постулатом будет свойство «быть», а выводами – все законы мира.

"При этом содержание (хорошей) теории в том и состоит, что невозможны миры, где такие постулаты были бы верны, а следствия из них не наблюдались бы."

Теория фиксирует постулаты, а следствия из них— уже имплицируемая математика и логика. То, что физическая теория утверждает хоть что-то о других мирах, Вам показалось. Есть ли они, справедливо ли там хоть что-то, хоть даже и логика, ни в малейшей степени к физическим теориям не относится. 

В таком случае вообразите (гипотетически) теорию, постулатом которой будет просто существование (в физическом, или если угодно метафизическом, смысле) описываемой ею структуры. Она удовлетворяет запросам «банализаторов». 

 То, что такой теории в принципе не может быть, вам и придется доказывать, не ссылаясь на частные свойства уже существующих теорий. Разумеется, единственная и последняя теория должна во многом отличаться от частных и предшествующих ей теорий. 

И все равно останется вопрос, почему именно такая, а не другая теория воплощена в физической реальности. Отвечать на него указанием на саму же теорию было бы логической ошибкой, называемой "циркулярная логика".

PS

Банализацией я называю другое. Увидете через неделю.

У Вас тут логическая ошибка, Алексей. Никакая теория в принципе не может доказать, что не может быть миров, где она неверна. Это элементарная логика.  

Интересно, как и всегда у Алексея. Будем ждать окончания и тогда уже банализировать. А что нам дилетантам остается делать?;-)

Благодарю за комплимент, Айрат. Но если действительно интересно, то должны быть основания для вопросов. Разве нет?

Алексей, я хотел дождаться второй части. Признаюсь, что Ваши статьи пробуждают во мне безумный полет фантазии, не ограниченной, как и бывает у дилетантов, глубокими познаниями. Может быть моей фантазии хватит и на статью, а не только на коммент. Пока могу в качестве интриги сообщить названии статьи - "Теория точки".

Полет фантазии— это прекрасно, Айрат. Но неужели у Вас в этом полете не возникает ни одного вопроса по уже представленному тексту? Если так, то одно из двух: или текст слабоват, или полет. 

Нет, текст прекрасный и полет безумный (во всех смыслах), но Вы должны помнить, что "Дураку (дилетанту) полработы не показывают".

Вы делаете мне комплимент)) Дурак - это воинствующий дилетант, и я пока не хочу переходить эты зыбкую грань. А статью я уже начал писать - вдохновение накатило, хотя до содержательной части еще не дошел.

Но вопрос не подразумевает воинствования, как раз наоборот. Умный дилетант как раз и обнаруживает себя вопросами, не боясь, что они покажутся глупыми.

Алексей, по сути Вашей концепции у меня вопросов нет - очень доходчиво и красиво все изложено. Другое дело, что меня сама концепция не устраивает. У меня, как всегда, своя, которую я и готовлюсь изложить. Но оформилась она благодаря Вашей статье.

Новости наших партнеров