Все записи
МОЙ ВЫБОР 06:31  /  5.08.17

4880просмотров

"О пошлости", "Дружба народов", 7, 2017

+T -
Поделиться:

В "Дружбе Народов" представлен еще один виток переписки автора этого блога с Геннадием Мартовичем Прашкевичем, сибирским писателем-фантастом, историком фантастики, поэтом, переводчиком, лауреатом множества литературных премий. На сей раз мы говорили о пошлости. Удалось ли избежать ловушек предмета — судить читателю. 

Алексей Буров:

Слово «пошлость» употребляли Гоголь и Чехов, его разъяснял Набоков, «poshlost» есть даже в английской википедии, а в русской, кстати, огрызок какой-то на этом месте. Наиболее подробно у Набокова – отмечается претенциозность, безвкусие, ханжество, напыщенность, низости всякого рода. Но, на мой взгляд, все эти дефиниции – только скольжение по поверхности: пошлость, конечно, влечет все эти качества, но никакое из них пошлости не покрывает. Перечисление разных качеств говорит о том, что не ухвачено некое ядро, их объединяющее. Дерзну дать свое определение, которое, может быть, где-то и написано уже – не знаю.

Вот мое определение: пошлость есть глухота к священному, неспособность к благоговению, которое и есть переживание священного, запредельного человеку. У пошлого человека нет высот и бездн, он не знает священного ужаса и восторга, у него все земное, все меряется удовольствиями и неприятностями. Поэтому, когда он пытается изобразить нечто священное, приличествующее обстоятельствам, он невыносимо фальшив, он ханжа. Совершать низости – например, воздавать кесарю Богово – может и не пошлый человек, но тогда он знает, что совершает грех, и мучим грехом. Пошляк же считает таковое в порядке вещей, а еще, пожалуй, и возведет это себе в заслугу, как особый патриотизм. Пошлость может выражаться и в засилии иронии, в тотальности подмигиваний и похихикиваний, что даже и более органично для пошлости, чем ханжество. У Блока есть на эту тему замечательная статья «Ирония», 1908 года. В любви пошлость может выражаться как донжуанство – обольщение как вид спорта, при полной уверенности в правоте.

Пошлость – антоним благородства. Именно переживание священного возвышает человека, свидетельствуя о достоинстве его натуры, которой открывается высота святыни. Чувство собственного достоинства, о котором много стали говорить в последнее время, тем и отличается от своих фальшивых копий – напыщенности и гордыни: первое опирается на переживание святыни, на долг перед ней, последние же есть виды пошлости. Святыни могут быть и ложными, и тогда речь идет об идолопоклонстве, которое не есть пошлость. А вот когда падают всенародные идолы, долго изничтожавшие подлинные святыни, а потом опошлившиеся и рухнувшие – вот тогда наступает эпоха торжества пошлости. Подлинные святыни вырабатываются долгим историческим временем и соответственно требуют долгого же времени для восстановления. Сорная же трава пошлости прет на перегное идолов, как на дрожжах.

Геннадий Прашкевич:

Дорогой Алексей!

Вы, конечно, правы.

Пошлость – изобретение человеческое.

В природе мы ничего подобного не наблюдаем.

Обрывистые скалы, прибой, жар песков, ледяной ветер могут казаться злобными, мертвящими, грозными, но никогда не пошлыми. Морозный нежнейший рисунок на стекле, след рассеявшегося в небе облачка, выстриженные мышами лесные поляны, молочные обрывки тумана, зеленая, толстая, как огурец, голотурия, запутавшаяся в водорослях, солнце, падающее в океан – в голову не придет увидеть за всем этим некую скрытую непристойность, даже намек на нее. Мир огромен. Мир необъятен. И он лишен пошлости – физический мир. Откуда же в нас, в людях, в нас – в прямом продолжении этого прекрасного окружающего мира, прорастает то что мы вынуждены определять понятием, обозначенным в заголовке этого эссе?

Приведу пример. Как всегда, из собственной жизни.

Осенью 1968 года я работал в поле на мысе Марии (Северный Сахалин).

Охотское море, пустынные берега. Долгие дни, долгие маршруты. Тихая речка, в самом устье которой океан лениво валяет по песку алые синтетические поплавки, расписанные хищными иероглифами. Время тянулось медленно, тем приятнее было думать о возвращении. Вот, думал я, с первыми затяжными дождями я вернусь, а в Южно-Сахалинске выйдет моя первая книга – книга стихов! И я буду дарить свою первую книгу друзьям, девушкам, своим учителям, всем будет счастье.

Понятно, вернувшись с полевых работ, я отправился в издательство.

Впрочем, настроение там царило не праздничное, а Толя Кириченко, редактор, и без того невеселый человек, сказал, мрачно оглядываясь на закрытую дверь кабинета: «Понимаешь (мать твою), – он не умел говорить без таких слов, – эта твоя книжка (мать твою) давно уже готова, осталось только (мать твою) подписать ее в свет, но у цензора (мать твою) возникли вопросы». Он посмотрел на меня серыми немигающими глазами и  добавил: «Ты бы сам (мать твою) поговорил с цензором».

Конечно, Толя сказал это, не подумав. До работы в издательстве он ходил по морю на рыбацком сейнере – замом по политработе, свято верил в политморсос, вот и запамятовал, наверное, что в СССР никакой цензуры никогда не существовало, и цензоров не существовало. Работали во благо соблюдения важных государственных тайн некие молчаливые сотрудники Лито – невидимки, общаться с которыми имели право исключительно редакторы, но ни в коем случае не авторы. Но я был молод, верил в свою правоту и отыскал в Южно-Сахалинске нужное здание, поднялся на нужный этаж и вошел в нужный кабинет. Женщина за столом сидела – молодая, привлекательная, умные, всё понимающие глаза. А главное, как тотчас выяснилось, ей чрезвычайно нравились мои стихи. Она так и произнесла: «Давно не читала ничего такого свежего». Это словечко – свежего – резнуло мне слух, но я обрадовался, даже удивился: как это наш глупый Толя (мать твою) – да, да, я произнес про себя эти два слова – не сумел договориться с такой обаятельной женщиной?

«Но есть, есть некоторые мелочи, – пояснила Лилия Александровна, так звали мою визави. Она щурилась, улыбалась чуть-чуть виновато, будто втайне немного все же стыдилась за меня. – Вот тут, взгляните. Чепуха, мелочь, дребность, как говорят болгары. Вы ведь знаете болгарский язык? – Непонятно было, гордится она моими знаниями или осуждает. – Интересная у вас получилась книжка, этакие интересные стихи с этаким, скажем, историческим уклоном. – Ее тон меня поразил. Она говорила о стихах, как принято говорить, ну, не знаю, о шашлыке, который следует готовить по строго определенным правилам. – Вы, наверное, зачитываетесь  Замятиным? Нет? – опять удивилась она. И я тоже удивился. При чем тут Замятин? – Зато уж Солженицыным, наверное, зачитываетесь. – Будто она не знала, что грозило в то время человеку, зачитывающемуся Солженицыным. – Как? Тоже не читали? Скажете, и Оруэлла не читали? Ну, ну. Что же тогда удивительного, что вкрался в вашу книжку этакий недостойный стишок. Тоже с этаким историческим уклоном. «Путь на Бургас». Хорошее простое название, но что вы пишете? «Где Кормчая книга? Куда нам направить стопы?» – процитировала она строгим казенным голосом. – Вообще-то программа построения социализма давно выработана, товарищ Прашкевич, – её глаза сверкнули. – «Сократу дан яд, и прикован к скале Прометей». Ну, в самом деле, зачем так сразу? Все знают, что в истории всякое бывало. «Болгары бегут. Их преследует Святослав» Да почему же сразу вот так – преследует? В братской-то стране. «Сквозь выжженный Пловдив дружины идут на Бургас. Хватайте овец! Выжигайте поля Сухиндола!» Как такое может быть? Что за странные призывы? Вы же пишите о нашем (советском) князе Святославе. – Разумеется, она не произнесла вслух этого определения – советском – но оно угадывалось в ее тоне. – Якобы в девятьсот шестьдесят восьмом году, ровно тысячу лет назад, наш (советский) князь Святослав застиг врасплох мирные (братские) болгарские города, выжег Сухиндол и все такое прочее, многих болгарок изнасиловал… – голос Лилии Александровны сладко и страшно дрогнул. – А где доказательства? Разве мог наш (советский) князь вести себя подобным образом в нашей солнечной (братской) стране?»

Мне чрезвычайно понравилась открытость Лилии Александровны.

«В работах известного советского болгароведа академика Н. С. Державина...»

Но она без всяких слов всё понимала. Она мне даже договорить не позволила.

«Пожалуйста, предоставьте мне труды названного вами академика».

Я обрадовался и на другой день принес бдительной сотруднице Лито второй том «Истории Болгарии» академика Н. С. Державина. То есть, в своей жизни мне, как автору, дважды удалось побывать в кабинете советского цензора.

И вот что там было напечатано на странице тринадцатой.

«В конце весны или в начале лета 968 года Святослав Игоревич во главе 60-тысячной армии спустился в лодках вниз по Дунаю и двинулся по Черному морю в устье Дуная. Болгария была застигнута врасплох, выставленная ею против Святослава 30-тысячная армия была разбита русским князем и заперлась в Доростоле (теперь Силистра). Центром своих болгарских владений Святослав сделал город Преславец, т. е. Малый Преслав, расположенный на правом болгарском берегу Дуная. Чтобы спастись от непрошеного гостя, болгарское правительство вступило в переговоры с Византией, одновременно предложив печенегам напасть на Русь и тем самым заставить русских с их князем очистить Болгарию. Печенеги на это согласились и осадили Киев. Это заставило Святослава поспешить в Киев, но значительную часть своей армии он все же оставил в Преславце. Впрочем, ликвидировав в Киеве угрожавшую ему со стороны печенегов опасность, в следующем 969 году  Святослав вновь направился в свою болгарскую область».

Дочитав отмеченную мною страницу, Лилия Александровна долго рассматривала меня своими умными всё понимающими глазами. «Откуда же эта печаль, Диотима?» Я даже встревожился. Да снимем мы с вами, Лилия Александровна, подумал я, снимем мы с вами этот вредоносный стишок, посвященный нашему (советскому) князю Святославу, и пусть книга отправляется в типографию!

«А в каком году издан том академика Державина?»

Я с удовольствием ответил: «В одна тысяча девятьсот сорок седьмом».

«А какое, миленький, сейчас тысячелетье на дворе?» – Лилия Александровна, несомненно, хорошо знала русскую советскую поэзию.

«От рождества Христова – второе, – ответил я, стараясь быть понятым правильно. – А если уж совсем точно, – пояснил я, – то сейчас идёт одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год».

Наступила минута молчания.

Потом Лилия Александровна вздохнула.

Она вздохнула и произнесла слова, которые я помню до сих пор.

«В девятьсот шестьдесят восьмом году, то есть ровно тысячу лет назад, – произнесла она ясным и четким казенным голосом, не допускающим никаких других толкований, – и даже в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году наш (советский) князь Святослав мог делать в солнечной (братской) стране Болгарии все, что ему заблагорассудится. – Она сделала небольшую, хорошо продуманную паузу. – Но в одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году мы ему этого не позволим!»

И моя первая книга ушла под нож.

И долгие годы я не мог нигде печататься.

И долгое время привкус чего-то невыразимого, отталкивающего жил в моей голове на уровне подсознания. Чужие слова высвечивались иначе, незнакомые тексты начинали казаться не понятыми правильно. Как же так? Почему я читал академика Державина не так, как читала его Лилия Александровна? Что сидело во мне мешающее правильному пониманию действительности? Почему я долго, очень долго чувствовал непонятную неловкость за те свои стихи, и за многие другие новые, которые уже никому не хотелось показывать? Что за муть всклубилась в душе, что за муть заставляла меня думать, что, возможно, это они правы – редакторы, цензоры, бдительные рецензенты, и многие-многие другие чиновники, ревностно блюдущие нашу чистоту? Боже мой, они, оказывается, лучше меня знали: зачем рыбы? зачем острова в океане? зачем мораль? зачем Репин и Фальк? зачем Пушкин и Даниил Хармс? Они умели так доверительно, так понимающе подмигивать и похихикивать.

Я тонул в этих своих сомнениях.

Но однажды прекрасный (к сожалению, уже забываемый нынче) писатель Г. И. Гуревич написал мне: «В литературе, Геннадий, видите ли, в отличие от тех же шахмат, переход из мастеров в гроссмейстеры зависит не только от мастерства. Тут надо явиться в мир с каким-то своим личным откровением. Что-то сообщить о человеке человечеству. Например, Тургенев открыл, что люди (из людской) – тоже люди. Толстой объявил, что мужики – соль земли, что они делают историю, решают мир и войну, а правители – пена, они только играют в управление. Что же делать? Бунтовать – объявил Чернышевский. А Достоевский открыл, что бунтовать бесполезно. Человек слишком сложен, нет для всех одного счастья. Каждому нужен свой собственный ключик, свое сочувствие. Любовь отцветающей женщины открыл Бальзак, а Ремарк – мужскую дружбу, и т. д. А что скажете миру Вы?»

А что я мог сказать миру?

Как мне было понять, кто прав?

Как мне было победить мелкие страсти, которыми мы живем, как осознать этот странный, почти невидимый процесс перерождения наших мелких смутных желаний в темный, тщательно скрываемый страх потерять то малое, что мы уже имеем.

Я убежден, что спасло меня только, и именно общение с природой.

Вот солнце ставит над водопадом крутую яркую радугу. Вот ночной камнепад прочерчивает во тьме блистающие огненные дорожки. Вот океан медлительно выкатывает на влажный песок языки пузырящейся пены, а волны вдали бегут мелкие, кудрявые, как овечки. Вот валяется белый скелет сельдяной акулы, а там, один за другим, уходят в неведомое будущее океана и неба голубые очертания мысов. Рощицы бамбуков сменяются рощицами берез, с тяжелых ветвей свисают бороды лишайников. Пылают плети лиан, кровавыми сердечками своих листьев украшая стволы задушенных деревьев. Гигантские лопухи, запах запустения, запах палой листвы. Вдруг мелькнет в песке обсидиановый наконечник, но только океан, один океан вновь и вновь выкатывался из марева – посмотреть на мою тоску.

В живой природе нет пошлости.

Накат выбрасывает на берег водоросли, рыбу, погибших крабов.

Все это смешивается, гниет, перемалывается временем, в этом нет подтекста.

В природе коршун бьет птицу, голодный медведь давит нерпу, лисы выслеживают юрких мышей – не утверждая какие-то свои личные принципы, а просто потому, что им хочется есть.

Смущенный этими открытиями, я старался внимательнее всматриваться в окружающее, но никак не мог (да и сейчас не понимаю), почему присутствие человека меняет окружающий мир, почему наше прекрасное умение (или неумение) мыслить рано или поздно приводит к духовному насилию? Почему в словах людей умных, известных, нестандартных, время от времени проскальзывает вся та же неумолимая пошловатая нотка? Ну да, их толкают, они толкаются. И те, кто подолгу отделен от природы, часто оказываются слабее тех, кто (как я) видел мир не только из окна квартиры, но и со склона вулкана, с палубы дрейфующего между островов рыболовного катера, с обрывистых бамбуковых берегов.

Непропуски, море, вечный накат.

Природа – творец. Она – истинный творец.

Природа создает все, что угодно – уродливое и смешное, грозное и прекрасное.

К этому привыкаешь – живешь в природе, но однажды приходится вернуться. И уже дома включаешь телевизор, сразу попадая в душное облако… чего?.. ну, слов, наверное… «Что читаете, принц?» Слова, слова, слова. Но слова, несущиеся с мерцающего экрана, это даже не игра разума, как заметил один тоже чиновник, это не сон разума, даже не агрессивный сон. В отчаянии начинаешь думать, что, наверное, только «Философский словарь» М. М. Розенталь еще не опустился до откровенной пошлости. Ну, и, конечно, поэзия. Та поэзия, о которой может судить любой человек – от цензора до бомжа. Я имею в виду не постмодернизм, не его неисчислимые подмигивающие и подхихикивающие отражения, а поэзию – эхо времени.

Расцветают, горят на железном морозе несытые волчьи, божьи глаза

Вот оно. Вот они, наконец, сверкнули, расцвели на морозе – «несытые волчьи, божьи глаза». Вот, наконец, я начинаю забывать о Лилии Александровне и прощаю ей все, что там было – в прошлом. Да, прощаю. Но могу ли забыть? Я выдержавший столько – маленький растерянный человек. Вот оно, вот: «Расцветают, горят на железном морозе несытые волчьи, божьи глаза».

Как по-разному звучит это в устах поэта и в устах цензора.

 

Алексей Буров:

 «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас.» (Мф. 7:6)

Как только я выложил жемчуг псам и свиньям— так и быть мне терзаемым ими, Геннадий Мартович. Сколько раз я проходил через этот опыт, сколько раз клял себя за неисправимую глупость. Крохи мудрости добываются ценой боли, стыда, тошноты и подобных не слишком приятных вещей. Да, в природе нет грязи, «мерзким животным» может быть только человек. Тут еще одна радикальная черта, отделяющая нас от всех прочих созданий. Но что же противостоит этой грязи?

Исток человеческого достоинства—в переживании священного, в служении ему. Священное здесь—совсем не обязательно формально-религиозное, но сверхценное, сверх-важное, большее моей жизни. Священной может стать семья, нация, империя, справедливость, светлое будущее, любимое дело, искусство, наука, природа, церковь… И, конечно же, Бог. Все, что может восприниматься человеком, как большее его самого, как, с одной стороны, то, что важнее его жизни, а с другой—что доступно для служения всей жизнью, все такие сущности могут становиться, становились и становятся священными в указанном смысле. Слова «ценность» и даже «сверх-ценность» для обозначения этого смысла мне представляются не очень удачными из-за их меркантильных ассоциаций; «сакральное» звучит слишком академично; так что слово «священное» представляется наиболее подходящим. Вспомним Пушкина:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Священная жертва, в ядре своем самопожертвование, выявляет сияющее сокровище жертвующего и тем самым обнаруживает и зримо дает достоинство, значение и смысл его жизни; да ведь только она и может их дать. Мать, жертвующая всем ради ребенка. Воин-доброволец, идущий на священную войну. Жертвующий другими, но и собой, революционер. Художники, философы, ученые, изобретатели, первопроходцы, педагоги, врачи, святые подвижники… Всех возможностей высоких служений и не перечислить. Разумеется, я не хочу сказать что все эти служения равны в благе или истине. Напротив, и не равны, и каждое из них чревато и часто искажено заблуждениями абсолютизации, идолизации, кумиротворения. Священное есть громадное пространство ценностей и смыслов, так или иначе выстраиваемое и обустраиваемое культурами, цивилизациями, личностями.

Среди всевозможных сущностей, могущих становиться священными, есть лишь одна, не являющаяся частной, особенной и неполной, но составляющая центр, исток и смысл всего Бытия—его автор, Единый Предвечный Бог. Если в центре человеческой святыни не Он, а нечто иное, то такая святыня, как бы хороша она ни была сама по себе, в силу неадекватности статуса оборачивается лживым и злым идолом. Мать, для которой нет ничего выше служения своему ребенку, становится вздорной бабой для всех остальных. Фанатичный борец за справедливость оказывается безжалостным мстителем, губителем невиновных и душителем свобод. Абсолютизация науки или искусства ведет к утрате широты познания и снятию этических ограничений эксперименту или зрелищу. Абсолютизация той или иной особенной церкви ведет к сужению и омертвению религиозного духа, подавлению свободомыслия, ко лжи, ксенофобии и войнам.

Все особенное, что может быть дорого, когда-то появилось в этом мире и когда-то исчезнет. Сама Вселенная родилась из загадочного Большого Взрыва около 14 миллиардов лет тому назад; спустя 10 миллиардов появилась известная нам жизнь. По всем имеющимся в распоряжении науки сценариям, еще через сколько-то десятков миллиардов лет никакая жизнь во Вселенной не будет возможной: звезды не могут гореть вечно. И тогда уже люди со всеми святынями, все уйдут с этой сцены; уйдет и она сама. Останется лишь Запредельный Творец да все то, что угодно Ему сберечь для вечности и дать, может быть, новую жизнь в иных мирах. Каков же в таком случае смысл наших скромных усилий к лучшему? Не пропадают ли они все в бесконечности времен и творений? В качестве ответа, Геннадий Мартович, процитирую и я, вслед за Вами, Ивана Алексеевича Бунина, один из его последних рассказов «Бернар»:

— Бернар худ, ловок, необыкновенно привержен чистоте и порядку, заботлив и бдителен. Это чистосердечный, верный человек и превосходный моряк…

Так говорил о Бернаре Мопассан. А сам Бернар сказал про себя следующее:

— Думаю, что я был хороший моряк. Je crois bien que j’étais un bon marin.

Он сказал это, умирая, — это были его последние слова на смертном одре в тех самых Антибах, откуда он выходил на «Бель Ами» 6 апреля 1888 года…

А что хотел он выразить этими словами? Радость сознания, что он, живя на земле, приносил пользу ближнему, будучи хорошим моряком? Нет: то, что Бог всякому из нас дает вместе с жизнью тот или иной талант и возлагает на нас священный долг не зарывать его в землю. Зачем, почему? Мы этого не знаем. Но мы должны знать, что все в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл, какое-то высокое божье намерение, направленное к тому, чтобы все в этом мире «было хорошо», и что усердное исполнение этого божьего намерения есть всегда наша заслуга перед ним, а посему и радость, гордость. И Бернар знал и чувствовал это. Он всю жизнь усердно, достойно, верно исполнял скромный долг, возложенный на него Богом, служил ему не за страх, а за совесть. И как же ему было не сказать того, что он сказал, в свою последнюю минуту? «Ныне отпущаеши, Владыко, раба твоего, и вот я осмеливаюсь сказать Тебе и людям: думаю, что я был хороший моряк»… Но ведь сам Бог любит, чтобы все было «хорошо». Он сам радовался, видя, что его творения «весьма хороши». Мне кажется, что я, как художник, заслужил право сказать о себе, в свои последние дни, нечто подобное тому, что сказал, умирая, Бернар. (1952)

Истина не дана человеку в готовом виде; всякая святыня имеет в этом мире свои тени, свои извращения и опошления. С другой стороны, всякое зловерие имеет силу только за счет примешавшегося к нему добра. Романтики коммунизма бросали на алтарь революции не только жизни других, но и свои собственные—во всяком случае, таковыми были лучшие, наиболее вдохновенные из них. Идеологические работники эпохи застоя были уже по преимуществу циниками и пошляками, для которых марксистская идеология служила полезную роль оправдания и возвеличивания их статуса, их права определять литературные судьбы и состоять на спецобеспечении; ни о каких самопожертвованиях там не могло быть уже и речи. Когда банкротство идеологии стало настолько вопиющим, что ее оставалось лишь выбросить на свалку, ровно это и произошло. Тогда партработники вроде Лилии Александровны массово перекрасились в демократов, а спустя еще какое-то время—в патриотов. Реально же ничего священного для этой черни как не было, так и не появилось. Мне трудно предположить, что эта труженица цензуры могла быть доброй матерью или хорошей женой, что в свободное время могла служить музам, или что эта цепная сука была энтузиасткой турпоходов, покорения перевалов и пения у костра. Видимо, она была одинокой и несчастной—не хлебом единым жив человек, и даже не спецобеспечением. Интересно, как бы отреагировала мадам, скажи Вы ей нечто вроде «твоя жизнь скудна, игемон»?  Но что же сделало ее путь столь пустым и ничтожным? Какая сила закрыла ей все варианты содержательной жизни? Почему вообще возможны унылые души чуждых священному людей, вроде уже упоминавшегося Адольфа Эйхмана, этого воплощения пошлости, арендтовской «банальности зла»?

Нет, видимо, такого опыта, от которого Господь оградил бы. Не на все воля Божья. Многое оставлено на свободную волю человека.   

Отсюда.

Комментировать Всего 95 комментариев

Как цензура брежневских времен схожа с политкорректностью... Полная конвергенция.

Над всяким цензором, всяким чиновником издательства или масс-медиа довлеет вечная забота: как бы чего не вышло! Тут они все были и будут похожи, как воплощения одной и той же социальной формы. Если не атемпоральной, то близкой к тому. Но есть, конечно, и разница между цензурой брежневских времен и политкорректностью. В первом случае за цензором стоит аппарат тоталитарной власти. Во втором же — дух времени. Это очень разные силы, разной природы, требующие разных способов противостояния.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Хорошее письмо фантаста. 

И тема пошлости - - - священности интересна. 

"в природе нет грязи, «мерзким животным» может быть только человек.  Тут еще одна радикальная черта, отделяющая нас от всех прочих созданий. Но что же противостоит этой грязи?"

Исток человеческого достоинства -в переживании священного, в служении ему. Священное здесь - совсем не обязательно формально-религиозное, но сверхценное, сверх-важное, большее моей жизни. Священной может стать семья, нация, империя, справедливость, светлое будущее, любимое дело, искусство, наука, природа, церковь…"

Да, это как будто бы так.  Только надо не забывать, что священным может стать что угодно - именно потому, что человек так легко  может быть и «мерзким животным» .

Священное может не только противостоять грязи - оно и само может быть ужасом. Священной может быть власть тирана и поклонение ему. Священным может быть пафос инквизитора и уничтожителя инакомыслия. Священным может быть крестовый поход. 

Так что, Алексей, в отличие от очень искреннего письма фантаста, ваш ответ звучит  несколько прекраснодушной проповедью, игнорирующей проблему, а не дающей ответ. Ваши мантры убаюкивают и усыпляют сознание,  не заставляя всматриваться пристально, а отводя взгляд от человеческих глубин и пропастей. 

Хотя я прекрасно понимаю и поддерживаю это противопоставление пошлости и священности, неплохо было бы к этой священности добавить еще трезвость и бодрствование разума, который не даст этой священности перейти в губительную одержимость своей правотой, дающей индульгенцию на любое преступление. 

Володя, я согласен с тем, что вы написали, включая и критику в мой адрес. В оправдание могу лишь пробормотать, что жанр письма требует краткости, и отметить тот абзац, где речь идет об абсолютизации как универсальном источнике зла. Насчет необходимости трезвости и бодрствования разума прямым текстом я не стал излагать, опасаясь банальностей. но раз уж пошел такой разговор, то стоит заметить, что разум и его трезвость важны, но недостаточны, ибо начала они лишь критические, черпающие силы от внешнего по отношению к ним источника.

Мне как раз показалось, что без упоминания трезвости это будет банальностью.

Артем Ляхович вот мне ответил: "Я, мягко говоря, не уверен, что корень проблемы - в оппозиции "грязное/священное". Более того, я думаю, что сама эта оппозиция - часть проблемы." 

Грязное - это слово имеет не совсем те же коннотации, что и  "пошлое". и в то же время я понимаю, что он хочет сказать. 

Трезвость разума вообще принадлежит самой сущности философии, единственной любви, в трезвомыслии себя выражающей.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Ты как то очень озабочен этой "правотой". Нельзя ж так бояться, что кто то окажется прав. Тем более во всем никто не бывает прав, а всегда лишь в чем то.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

ну не всем же быть так озабоченным левотой, как ты! 

"Левота" как раз себя считает правой, так что в этом смысле я с тобой солидарен.

"жанр письма требует краткости"

- мне показалось, Геннадий Мартович не так строго придерживается этого "закона жанра".

И мне кажется, это хорошо: подробно рассказанная история "о цензоре" дает возможность рассмотреть этот эпизод с разных сторон.

В том числе - увидеть иначе эту самую "даму пик", сломавшую благополучную карьеру юного поэта. Что получилось бы из этого юноши, если бы его сборник был "подчищен" и благополучно издан? Были бы у него поводы для раздумий и сомнений? Или - раз его шаги, его путь одобрен, разве не следует ему продолжить дальше идти тем же путём - с учетом конъюнктуры, с готовностью к компромиссу? " Да снимем мы с вами, Лилия Александровна, подумал я, снимем мы с вами этот вредоносный стишок, посвященный нашему (советскому) князю Святославу, и пусть книга поскорее отправляется в типографию!"

"Цензорша", сыгравшая "судьбоносную" роль, вполне возможно, чувствовала свою причастность к священному. Ведь не просто так она читала и знала поэзию. И вряд ли не понимала, не чувствовала потенциал молодого автора. Это совсем не банальная держиморда. И ближе она не к булгаковскому Пилату, а к достоевскому Великому Инквизитору.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

"Часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла". 

Наверное, это было автору во благо.

"...поэмы идут на обертки.

Ну что же, мы встанем в сторонке, не будем мешать.

Но все же поэтам не следует делать аборты,

Поэты от этого будут лишь чаще рожать!"

Но мне не верится, что дама сделала все это сознательно. Уж слишком все это мелочно и мерзко. И проникнуто чутким слухом к инструкциям свыше, к тому, что СССР в 68 году позиционировал  себя наследником Руси и тем самым брал на себя ее грехи. Пошлость здесь в том, что за поэзией, которая есть высшая ценность, признается только служебное значение. От этого веет той самой леденящей скукой, которую и хотел утвердить упомянутый Вами персонаж. 

В свое время у меня на Радио не прошла запись в архив вокального цикла на стихи Бунина - из-за слова Бог. На резонный вопрос, как же это может быть - ведь стихотворение издано в совестком собрании сочинений Бунина, мне было не менее резонно отвечено: да кто его читает! А тут Радио. И было это, смешно сказать - за год до всегосударственного празднования Тысячелетия крещения!  Колебались с линией партии до головокружения. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Анна Квиринг

Кто бы мог подумать, что в мире либеральных ценностей, где мы теперь живем, такое происходит сто раз на дню. Вчера еще мы думали, что такая дичь, как "оскорбление чувств верующих" у нас невозможна, а теперь вот пожалуйста, исламофобия есть самый страшный грех. Приходится считаться?

Я не сторонник фобий - ни исламофобии, ни исламофобофобии. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

"Я не сторонник фобий - ни исламофобии, ни исламофобофобии."

То есть, ислам совершенно не пугает? Или пугает, но без фобий?

"Священное может не только противостоять грязи - оно и само может быть ужасом." 

а священное может таки быть ужасным. Как же это всё понимать?

Фобия - это уже нетрезвое состояние разума, разве это не понятно?

А состояние ужаса перед священным, оно трезво или нет?

"...неплохо было бы к этой священности добавить еще трезвость и бодрствование разума, который не даст этой священности перейти в губительную одержимость своей правотой, дающей индульгенцию на любое преступление. "

Ну и как, ислам все это добавил? 

Ты меня  как муфтия спрашиваешь?

Ну зачем же, разве ты, как трезвый человек, не можешь выработать своего суждения на основе доступных тебе фактов? Рационально, без всяких страхов и фобий. 

"СССР в 68 году позиционировал  себя наследником Руси и тем самым брал на себя ее грехи"

- да, спасибо, что напомнили - август 68-го, "Танки идут по правде, которая не газета" - Прага, Чехословакия. И тут приходит молодой поэт, у которого "Сквозь выжженный Пловдив дружины идут на Бургас". Конечно, цензор не мог пропустить, не заметить такую "рифму" (это для нас сейчас те события могут быть не связаны, да, может, и автор ничего "такого" не имел в виду - даже скорее всего не имел, его стихотворение наверняка было написано раньше...)

"за поэзией, которая есть высшая ценность, признается только служебное значение"

- не "служебное значение", а именно сила поэзии ограничивается путём запрета. Именно в запрете - признание поэзии. Примерно потому же "упомянутый персонаж" говорит: "Завтра сожгу тебя" - "запрещая" своего молчаливого собеседника.

И уж не знаю, где Вы углядели "леденящую скуку". Нмв здесь уместнее говорить об одержимости. О службе некоему порядку, ценность которого признается выше многого - может быть, и выше собственной жизни. Может быть, выше поэзии.

(И в который раз поражаюсь Вашей эрудиции. Вашу цитату не могут нормально атрибутировать ни Гугл, ни Яндекс.)

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Это цитата с таганского капустника 70х годов, пародия на Вознесенского. 

Когда порядок принается за высшую ценность это и есть скука. Хорошо описано А. Белым в романе "Петербург". "Россию надо заморозить, чтобы она не сгнила" (К. Победоносцев)

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Анна Квиринг

Спасибо, что напомнили! "...А тех, кто мне давеча грохнул поэму, я сам бы за эту поэму убил бы поленом! Убил бы, и пепел бесславно развеял по ветру..." Где-то ведь был текст, надо бы поискать. Повеяло Таганкой, сегодня - как внезапный запах травы в городе.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Пошлую чинушу из письма Прашкевича выдает тупая казенщина ее стиля. Поэтому и веет от нее леденящей скукой. А в Великом Инквизиторе — огонь. Это пламенный аскет.

В письме Прашкевича, кажется, нет ни одной отрицательной оценки. Он пишет даже с симпатией, с сочувствием её "печали". Видимо, он и правда простил.

Ну зачем же расставлять оценки прямым текстом? Художник это делает иначе.

"мне показалось, Геннадий Мартович не так строго придерживается этого "закона жанра"

Геннадий Мартович настолько искусен в законах жанра, Анна, что его строгое им следование совершенно свободно и незаметно.

о теме писем

Пошлость определена мной отрицательно, как неспособность к священному. Пошлость есть лишь негативный аспект священного, весьма богатого в проявлениях и формах, и не ему, а лишь глухоте и неспособности к нему посвящены эти три письма. О священном вообще нельзя писать, отталкиваясь от пошлости: от пустоты не оттолкнешься.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

об унижении священного

Отнюдь не всякое унижение святынь выражает пошлость. Это унижение может быть движимо ревностью к иным святыням, как в религиозных войнах и спорах. Оно может быть реакцией на опошление подлинной, невидимой святыни ее неадекватными формами выражения деградировавшей церковью, или даже конкретным клиром, как у юродивых, иконокластов и протестантов. 

Священное много шире сакрального; особенно сильно и остро оно переживается в любви. Реакция влюбленного над принижением возвышенного предмета его любви — такого же рода, что и религиозное негодование.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

смех и кощунство

Сознанательное унижение сакрального может быть передано словами кощунство, святотатство, богохульство, несущими разные оттенки унижения. Но вот специального слова для унижения того, что на деле священно, но не формально сакрально, кажется, нет. Неуважение, непочтительность? не вполне, слишком широко. В английском тоже с этим негусто, ближе всего irreverence. 

У Аверинцева есть замечательная статья о смехе, где он рассматривает смех как освобождение от напряжения священного, разрядку этого напряжения; статья продолжает бахтинскую идею карнавала и шутовства. Отсюда идут основные темы анекдотов, снимающих то или иное напряжение: эротическое, национальное, политическое, религиозное (есть ли еще какие?). Для законченного пошляка пошлый анекдот не должен быть особо смешным: у такого человека нет того напряжения, что разряжается в смехе. Не будет он смешным и для святого: у него тоже нет напряжения, но по противоположной причине. По той же самой, по какой Иисус не смеялся.

О! И глумление еще. И оба указывают на смех как орудие унижения, оба саркастичны. В английском много соответствующих глаголов. Здесь не безразличие к святыне, а враждебность к ней. Враждебность может проистекать от самых разных источников, еще одним из которых является ресентимент.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

По-моему, у англичан, прежде всего,  какой-то внутренний протест против всякой патетики. Тут они по-моему видят пошлость. Непочтительность же в рамках этого самого слова  - irreverence, им не очень свойственна. Но не стану развивать  эту тему в контексте  святотайства, богохульства, кощунства, унижения сакрального,  и прочего. Просто мало знаю про это. В целом же, Алексей, спасибо за приглашение поглядеть этот комментарий. Благодаря  Вам, вылезло у меня даже отдельное выступление, включающее и тему пошлости.  Тут лишь замечу, что, на мой взгляд,  предположение Г.И.Гуревича, будто для того, чтобы писателю выбраться из мастеров в гроссмейстеры  " надо явиться  в мир  с каким-то  своим личным откровением, что-то сообщить о человеке человечеству"  показалось мне  пошлым  из-за  возвышенности.  А уж примеры с классиками  столь условны, что не подлежат серьёзному осмыслению. Гуревича- литературного  критика, заносит почти также,  как заносило его, когда в сталинскую эпоху он   не остался в стороне от   антинаучных идей покорения природы. Что  простительно: и времена совсем не вегетарианские, и за спиной молодость  боевая и суровая!   А вот патетика, которая выпирает из приведённой цитаты - это уж на его совести. Писано в зрелом возрасте, надо полагать. Возможно, я не прав. По теме же в целом, надеюсь,  к утру напишу:) Ещё раз спасибо.

"у англичан, прежде всего,  какой-то внутренний протест против всякой патетики."

И я так же чувствую, Эдуард. Английский юмор, например, очень использует understatements. Интересно будет почитать Ваш утренний коммент!

"...Интересно будет почитать Ваш утренний коммент!"  На всякий случай, Алексей, пишу здесь, что исполнил  свой "долг" - на титуле выставлен  мой пост. Пока он не потерялся, как всё теперь на нашем сайте... Впрочем,  думаю, Вы  и без меня его увидели. Наверняка, там мало  что Вас могло заинтересовать.  Тут же пишу просто из вежливости...

Дорогой Эдуард, спасибо за напоминание!

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

А вот у английского писателя Клайва Льюиса есть "Письма Баламута", написанные от лица поразительного пошляка. И, кстати, в Англии же и началось романтическое движение (Байрон, Шелли), отчасти, как восстание против этой холодности чувств, порой доходящей до тупости.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

О "материалистическом понимании истории"

На уровне мировоззрения, пошлость утверждается всеми материалистическими учениями, сводящими небо на землю, подчиняющими небесное земным целям. Это не значит, что, скажем, Маркс или Ленин были пошляками; нет, они были идолопоклонниками, революционными романтиками. Но это не отменяет пошлого характера "материалистического понимания истории", объявляющего духовное обслугой материального. Притом не в своих искажениях и деградации, а в генетическом ядре, по сути. 

Когда волна марксизма-ленинизма обанкротилась, идол марксизма совокупился с идолом имперским, и их порождение просуществовало еще полвека, пока и оно вконец не выдохлось. Последние десятилетия этого материализма были уже невыразимо пошлы, от романтики не осталось и следа. Пал и этот идол, и на тотально изуродованном, изнахраченном пространстве наступило уже царство откровенной пошлости, просто потому, что ничего иного на такой разрухе уже и быть не могло.

Эту реплику поддерживают: Дмитрий Синочкин

О том же самом предмете, — несколько по-иному:  "Пошлость обличения пошлости".

Помню, Миша! Поэтому и предуведомил текст: "Удалось ли избежать ловушек предмета — судить читателю. "

Перечитал твою статью и наш обмен репликами под ней, Миша. Да, несколько по-разному у нас предмет описан. У тебя, если я правильно понимаю, ведущим качеством пошлости является ложный пафос, крайний перебор с патетикой. А у меня — глухота к святому. И это да, совсем не одно и то же. В Братьях Карамазовых, к примеру сказать, ложный пафос многие герои являют, а выразительно глухи к святому два самых больших мерзавца — старик Карамазов и Ракитин. По части патетики я бы их особо не выделил. На первом месте тут, пожалуй, один из самых симпатичных героев, Митя Карамазов; у него поболе других будет восклицательных знаков.  

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Федор Павлович не глух к святому, он ему активно враждебен. "Думаю и дух нечистый во мне обитает, небольшого, впрочем, калибра". Глухи Ракитин и Миусов, совершенно приземленные, "никакие" люди. 

А пожалуй, ты прав, Алеша. Разница между глухотой и враждебностью к святому — непростой вопрос для меня. Первое, мне кажется, легко переходит во второе. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Поленился искать в романе, но вот на вики, вкратце:

"Ракитин поджидает Алёшу на изгибе безлюдной дороги, после того как младший Карамазов покинул скит старца Зосимы[8]. Их встреча неслучайна, так как Ракитин пообещал Грушеньке привести к ней Алёшу, попросив за эту услугу двадцать пять рублей. Одновременно он задумывает пустить по городу слух об этом событии. Однако, план Ракитина поспособствовать «позору праведного» не удаётся[9]. Раздражённый этим Ракитин резко реагирует на просьбу Алёши не сердиться и не осуждать других: «Это тебя твоим старцем давеча зарядили, и теперь ты своим старцем в меня и выпалил, Алешенька, Божий человечек»[10]. По дороге от Грушеньки Ракитин пытается рассказывать гадости про неё и Дмитрия. Безразличие Алёши ещё больше задевает семинариста, «точно ранку его свежую тронули пальцем»"

По-моему, тут сразу и глухота и враждебность к святому. Не вижу, как их разделить. Может, и нельзя.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Миусов — точно "никакой" человек, простое следование comme il faut духа времени как несомненной истине в последней инстанции. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Из Вики - "

Пошлость — непристойность, скабрезность, безвкусная и безнравственная грубость.Пошлость — вульгарность, низкопробность в духовном, нравственном отношении.Пошлость — банальность, плоская шутка

Мне кажется, что это вполне достаточные определения. Заголовок поста "О пошлости" заставляет сразу вспоминать трактаты  Монтеня (не помню, был ли у него одноименный трактат). А содержание поста не может соревноваться по краткости с Вики, а по объему с Монтенем. Вообще, попытка размышления о пошлости увела Алексея и Геннадия куда-то в сторону, в вечные вопрошания о добре и зле, о священном и низком и т.п. Даже не знаю, есть ли смысл рассуждать отдельно о пошлости - "зрячий" человек ее сразу чувствует, а "незрячему" никакие определения не помогут увидеть.

Стоит ли писать— решает автор, публиковать— издатель, читать — каждый читатель решает для себя.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

"незрячему" никакие определения не помогут увидеть

- дорогой Айрат, а Вы уверены в совершенстве Вашего зрения? Вы уверены, что Вы видите "пошлость" именно в том, что "на самом деле" пошло? Может быть, кто-то другой увидит "пошлость" там, где Вы не видите? Или наоборот: то, что Вы видите "пошлым", на самом деле прекрасно и возвышенно?

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров, Айрат Бикташев

Хороший вопрос, Анна. Обращая его к себе, ответил бы: нет, не уверен. Наверное, потому и написал, и веду это обсуждение, что стремлюсь увидеть лучше.

Но как вы думаете, может КТО НИБУДЬ увидеть? Допустим, не мы грешные, но может найтись хоть кто то, кто будет иметь об этих вещах правильное понятие или тут вообще, кроме ругательств и стремления унизить тех, кто нам не нравится ничего нет? 

Я думаю, многие что-нибудь да видят. И многие из них считают, что они-то и имеют "правильное понятие" (в отличие от других).

Дорогая Анна, я не настолько самоуверен, что бы быть уверенным в своем совершенстве, вообще, и своего зрения, в частности. Пошлость настолько относительна, что все может быть именно так, как Вы излагаете. Потому и не вижу большого смысла в рассуждениях о пошлости. Мне кажется, что заголовок несколько не соответствует содержанию поста, что никоим образом не отрицает его интересность.

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Ну вот, пожалуйста, "низкопробность в духовном, нравственном отношении". Как раз тот самый аспект, который затрагивается Алексеем и Геннадием и, на мой взгляд, самый интересный. Если зрячий человек чувствителен к этому аспекту, значит для него все вышеперечисленное не есть пустые слова. Далее, оказывается, что есть некоторая вертикаль понятий, что то стоит ниже, а что то выше. И сведение высшего к низшему и есть один из аспектов пошлости.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров, Айрат Бикташев

Совершенно верно, но в таком случае пошлость только производное от духовного, нравственного уровня человека. Человек низкой нравственности просто не в состоянии понять пошлость своих слов или поступков.

По сути, Алексей с Геннадием разговаривают о нравственности, и пошлость, хотя и обсуждается, не является главной темой.

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Дорогой Айрат, мне кажется очень точным: "пошлость - это производное..."

Но вот - от чего?

Насколько понимаю, у Алексея и Геннадия (и у Алексея Цвелика) - "пошлость" производное от "нравственности", от "системы ценностей". Тогда "абсолютность" "пошлости" следует из "абсолютности" системы ценностей ("вертикали понятий" от А.Цвелика).

У ув.Л.Г.Волохонской (в комментарии ниже) "пошлость" есть производное от "вкуса". "Вкус" тоже часто абсолютизируется; и прегрешения против "вкуса" (или "хорошего тона", или "такта") гораздо заметнее, чем издержки "системы ценностей".

Разновидность явления "пошлости" как плохого вкуса, мне кажется, и в размышлениях у Эдуарда Гурвича: дурной тон - впадать в пафос, патетику, патриотизм - считается "пошлым" у хладнокровных англичан.

В тексте М.Эпштейна, мне кажется, тоньше: он говорит не только о "вкусах", но и об их разнообразии, и отчасти классифицирует.

И его идею, мне кажется, он всё-таки не "дожал": если признавать принципиальную относительность "пошлости", то становится "пошлым" не только "обличение пошлости" (как у него в заголовке), но и вообще какое-либо использование этого понятия. Включая его обсуждение :) И нас, обсуждающих, извиняет только желание "прояснить понятия".

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Айрат Бикташев

Если "пошлостью" называть способ поведения или речи (самовыражение), тогда она относится к области эстетики. (Очень интересное рассуждение о сложности передачи литературного текста и его смысла при переводе; задача перевода как трансляции информации на самом деле чисто логическая, перевод даже доверяют машинам... но эстетическая составляющая при этом может быть утеряна.)

Если же видеть "пошлость" в образе мыслей, чувств, соотносить её с "ценностями" - это уже вопросы этики. Соотношение этики и эстетики - давняя проблема. Хотя профессионалы в эстетике, может быть, живут так, словно этой проблемы и вовсе нет.

Вот Вы можете и видеть, каким образом этика и эстетика увязаны в том взгляде на пошлость, к которому мы с Л.Г. пришли совместными усилиями, и не без помощи Миши Эпштейна. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Анна Квиринг

Если пошло обсуждать пошлость, то почему можно обсуждать мужество, честность, да и вообще что угодно? 

Вообще любое обсуждения чего угодно может быть объявлено "пошлостью". Например, пошло ругать СССР. И пошло хвалить СССР. (это я пересказываю Д.Быкова, процитированного в статье М.Эпштейна). С соввластью, видимо, следует "иметь эстетические разногласия". А если уж убийства миллионов можно объявить "пошлостью", то может ли хоть что-нибудь избежать этого ярлыка?

(Кстати, помните, в эпилоге "Мастера и Маргариты": " — Боги, боги, —  говорит, обращая надменное лицо  к  своему спутнику, тот человек в плаще, — какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, — тут  лицо из надменного  превращается в умоляющее, — ведь  ее не было! Молю тебя, скажи, не было?")

Если это упрек мне, то это мимо кассы. Я вполне понимаю, что обсуждение чего бы то ни было есть риск, хотя бы риск выглядеть дураком или пошляком, если угодно. 

 Да, "эстетические разногласия" это, конечно, здорово сказано...

Алексей, я посмотрел как Вы с Ларисой пообщались. Рад, что вы пришли к единому взгляду, однако, итоговой формулировки я не заметил.

Мы не искали итоговой формулировки, Айрат. Мы стремились не упустить важного, увидев этический и эстетический аспекты словоупотребления как аспекты целого. Общих формулировок тут может быть много, и каждая из них будет условной, лишь в скрытом, запакованном виде указывая на то, что будет нуждаться в раскрытии для понимания. Несколько таких условных формулировок можно найти в этой дискуссии. 

Тогда получается, что я в ответе Анне  правильно итог подвел?

Подумайте, почему на этот вопрос я ответить не могу. 

Такой ответ мог быть правомерным, если бы мы говорили о точных науках.

Я в своем комменте не ставлю точку, но хочу обратить внимание, что обсуждая вопрос пошлости мы так или иначе будем упираться в нравственность.

Я в своем комменте не ставлю точку, но хочу обратить внимание, что обсуждая вопрос слонов мы так или иначе будем упираться в хоботность.

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг, Айрат Бикташев

обсуждая вопрос слонов мы так или иначе будем упираться в хоботность

- но нельзя оставить в стороне также ушастость и хвостатость!

А если от слоноведения перейдем к мамонтоведению, то нужно обратить особенное внимание на шерсть и на ее цвет. При особенной удаче мы даже можем встретить Белого Мамонта...

Я наконец удосужилась основательно взглянуть на Вашего собеседника, Геннадия Мартовича Прашкевича. Читаю его "Малый бедекер по НФ" и умираю со смеху (и узнаю много интересного к тому же). Огромное спасибо за эту встречу.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

"пошлость - это производное..." Но вот - от чего?

Если посмотреть рассуждения всех присутствующих, то можно заметить, что речь идет о схожих вещах - вкусы, этика, сакральность, высокое и низкое и т.д. Осталось только понять, что все это производное от нравственности, хотя и искажено в той или иной степени культурным контентом.

Эстеты пусть эстетствуют, но я не могу с ними согласиться, даже если Бродский на их стороне. Пример с младенцем совершенно ни о чем. В выборе младенца нет никакой эстетики, а только страх или его отсутствие.

В то же время, понятия "добра" и "зла" существуют и в животном мире, где ни о какой эстетике и речи быть не может.

Отклик Ларисы Гиршевны Волохонской

С незатухающим интересом слежу за обсуждением и всякий раз соглашаюсь с последним диспутантом. С Ричардом [Ричард Пивер, муж и соавтор по переводам русской классики, А.Б.] мы последние три дня провели в обсуждении пошлости, что такое, почему, откуда... Ричард считает, что это ловушка: как ни определи, все равно истинный смысл ускользает. Поэтому и перевести ни на какой язык не удается. Получается всегда не совсем то. Он oтказывается об этом говорить: все равно, говорит, только воздух сотрясается. Заткни клепсидру. Но я продолжаю, рискуя сама впасть в нее самое.Этимологически это английское "pedestrian", но "пошлость," конечно, намного объемнее. С другой стороны, мы же можем сказать  "пошляк" просто о человеке, говорящем банальные истины с многозначительным видом. И таких в западном мире, Михаил [к М. Эпштейну — А.Б.], пруд пруди, какими бы честными и обыкновенными тружениками они ни были. Возводить пошлость к нечувствительности к сакральному это, мне кажется, Алексей, --  стрелять из пушки по воробьям. Это может быть и правда на самой метафизической глубине -- в том же смысле, в каком Флоренский говорил о том, что вся культура имеет корни в культе. Может быть можно сказать, что лингвистическая глухота есть внешнее проявление глухоты к сакральному.Однако, обыкновенная, повседневная пошлость это все же, наверное, вопрос стиля, а следовательно и вкуса. В этом смысле интересен Чехов, который в своих рассказах и особенно пьесах воплощал  пошляков разных мастей и калибров искуснейшим образом, а сам в нее не впадал никогда. Это удивительная тайна, и я думаю, что это тайна языка. Чехова невероятно трудно переводить: как бы и обыкновенный, "нормальный" язык, а в то же время не совсем: есть какая-то тонкая граница, с одной стороны от которой  стилистическая пошлость, а с другой -- его, Чехова, неповторимый язык. И объяснить это или даже привести примеры очень трудно. Все построено на нюансах, на интонации....

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Alexei Tsvelik, Айрат Бикташев

А. Буров — Л. Волохонской

Дорогая Лариса, спасибо за замечательный отклик. Не сразу ответил — напомнили, что давно уж не открывал ничего от Антона Павловича, устыдился тому, и перечел "Степь". 

Сказав, "что лингвистическая глухота есть внешнее проявление глухоты к сакральному" Вы выразили мою мысль, с той лишь поправкой, что не обязательно сакральному, формально религиозному, но вообще святому.

Если не подходить слишком близко к святому и трагическому, оставаясь на неком отдалении, то задача не оскорбить вкус неверным словом или жестом не столь безнадежна. Достоевский подходит близко, поэтому его герои постоянно оскорбляют вкус строгих эстетов и апофатиков. А Чехов держится подальше, и потому ближе к здравому смыслу повседневного и comme il faut.  Я не могу себе представить А.П. Чехова, или, скажем, Карла Поппера, произносящего речь на похоронах. Мне кажется, на похоронах они могли лишь молчать или близко к тому. Мы слышим пошлость там, где вкус  оскорбляется "не тем" в отношении святого, священного. Но тут и разница пошлости как отдельных неверных жестов или слов отнюдь не чуждого священному человека, от пошлости, как постоянного состояния души того, кто всему святому чужд или даже враждебен. Отличие отдельных неверных нот от сплошной какофонии или пустоты.  

Если не предаваться на людях эмоциям, держать себя скромно и вежливо, сохраняя дистанцию, в значительных случаях помалкивать или говорить немного и правильно, то строгого вкуса не оскорбишь, и упрека в пошлости не заслужишь. Для всего этого достаточно хорошего воспитания и умения властвовать собой. Таков, или почти таков Миусов, как справедливо заметил Алеша. Но именно он, согласно моему определению пошлости как глухоты к святому, в чистом виде ее, как простую пустоту, собой и выражает. 

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Alexei Tsvelik

Л. Волохонская — А. Бурову

Дорогой Алексей, спасибо за вдумчивый ответ.Рада, что подвигла Вас перечитать "Степь" -- из лучшего у Чехова.

Вы правы, что по сути мы соглашаемся, и, конечно, мы тут не формально религиозное имеем в виду.

Я согласна, что Достоевский, вернее его герои и его словоохотливый рассказчик,  постоянно оскорбляют вкус эстетов. Неприятие Достоевского Набоковым (которого я, кстати сказать, очень люблю), можно объяснить именно этим. Но только отчасти. Стилистически Набоков иногда очень близок Достоевскому, а вовсе не Толстому, которого он так любит. Возможно, что эта близость его подспудно и раздражала. На лекции Набокова я напала просто потому, что в них много фактических ошибок, которые он мог совершить, рассуждая и ссылаясь по старой памяти. Но это огромная тема, мы ее оставим.

Это правда, что благовоспитанность охраняет нас от пошлости. И если внутри пусто, то пошлость все равно вылезет, как Вы и правильно замечаете о Миусове. И Достоевский это показывает косвенно, рисуя визит в монастырь через его восприятие. Только тонкая ирония ("столичный, заграничный...") указывает в этом направлении.

Тема воспитания и властвования собой развита у Достоевского в "Подростке", где по ходу романа Аркадий постепенно учится не болтать почем зря и понимает драгоценность молчания. 

Поэтому умолкаю. 

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Alexei Tsvelik

Лариса, спасибо! Вы очень помогли мне додумать. 

Larissa Pevear:

"Федор Павлович не глух к святому, он ему активно враждебен. "Думаю и дух нечистый во мне обитает, небольшого, впрочем, калибра". Глухи Ракитин и Миусов, совершенно приземленные, "никакие" люди."

 Это точно, Алеша, что он ему активно враждебен. Интересно, что дьявол Ивана, -- причем Достоевский специально оставляет вопрос открытым, о том произошел ли этот дьявол из психики Ивана или же это было видения откуда-то извне, -- так вот переводчик или очень внимательный читатель замечает, что этот дьявол Ивана в какой-то момент начинает говорить языком Федора Павловича. И возмущает Ивана именно то, что дьявол этот ужасный пошляк. Мы это переводили почти тридцать лет назад, но я до сих пор помню, что надо было подогнать лексику, чтобы было налицо очевидное сходство. Ракитин и Миусов действительно глухи к сакральному. Но не только это. У Ракитина большое будущее. Он мечтает купить доходный дом и основать издательство "с либеральным уклоном". Мы хорошо знаем, куда привели все эти либеральные уклоны в начале 20го века. Миусов очень интересен: вся сцена в монастыре описана через его циничную оптику.  Он описан невинно, как человек "просвещенный, столичный, заграничный и всю свою жизнь европеец" но дальше следует "а под конец жизни (то-есть в 60х годах, Л.В.) и либерал сороковых и пятидесятых годов." Иначе говоря, Миусов подделается под любые идеи и колеры, если ему от этого хоть какая выгода. В контексте романа это выглядит невинно, но в контексте истории Росси -- совсем не  невинно. Интересно, что Алеша тоже говорит пошлости. Но Алеша в романе человек очень молодой, совершенно еще неопытный, хотя и с крепкими задатками. Он действует как посланник, "ангел," как его называю все, и даже Федор Павлович ("ангелос," посланник по-гречески), он ходит от одного персонажа к другому и  часто повторяет в новой ситуации только что услышанное от предыдущего собеседника. И когда происходит испытание "на пошлость", в конце, когда Коля  Красоткин, -- тоже многообещающий кандидат в пошляки ("почему Татьяна не пошла с Онегиным?... )--  спрашивает его о блинах на поминках, Алеша, не колеблясь говорит " Не смущайтесь, что блины будем есть. Это ведь старинное, вечное, и тут есть хорошее."  Вся его речь у камня состоит из клише, и в то же время в этой речи все истинно. Вот за что Набоков ненавидел Достоевского, ибо сам не мог перешагнуть через свое эстетство и пожертвовать им ради искреннего и правдивого. Да и, судя по его лекциям, он Достоевского с юности не перечитывал. 

Лариса.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Алексей Буров

Уважаемые коллеги, спасибо за интересную и провоцирующую (в хорошем смысле) дискуссию; с удивлением поймал себя на том, что этим словом ("пошлость") практически не пользуюсь! Не мог вспомнить, чтобы употреблял его в текстах или в устной речи. "Пошляк", "пошлятина" - это да, а вот сам исходный термин - как-то нет. Некоторый самоанализ подсказал: наверное, избегаю именно в силу неопределенности, смазанности, мерцающего значения...  Что еще раз подчеркивает актуальность обсуждения. ("Ж... есть, а слова нету?" - Ф.Раневская).

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Этимология

Смысл слова "пошлость" в изрядной степени обозначен его этимологией: то, что пошлО, стало ходовым, проходным, обиходным, но не должно таким становиться, принадлежа особенному, с чем недопустимо обходиться как с проходным. Речь, таким образом, идет о смешении праздничного и будничного, небесного и земного, святого и обыкновенного. О нарушении заповеди субботы, о произнесении священного всуе, о профанации сакрального, говоря вообще и обобщая, тут идет речь. 

Еще одно важное различие — различие отдельного нарушения, неудачного слова или шага человека понимающего и чувствующего эти вещи, но ошибающегося иной раз, от тех, кто вообще глух или даже враждебен святому. Первые могут допустить пошлость как faux pas, вторые есть законченные пошляки, третьи—циники. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Д. Синочкин — А. Бурову

Алексей, спасибо за реплику.

Вот в такой заостренной формулировке виднее риски. Как только касаешься "сакрального", "святого" - немедленно возникает опасность впасть в пафос. А пафос сам по себе - не есть ли одна из разновидностей пошлости? (В текущем диалоге применительно к Чехову возникла тема умолчания, ускользания от высокого...) Есть еще гаспаровская реплика на ту же тему: "Пошлость — это истина не на своем структурном месте. Не только низкое в высоком, но и наоборот, напр.: бог в Пушкине. (Из записей Л. Гинзбург). — Мы называем вещь пошлой за то, что она напоминает нам о чем-то в нас, что мы сейчас хотели бы не вспоминать. Мы вымещаем на мире наши внутренние конфликты. А чтобы уберечь вещь от этого ярлыка, домысливаем к ней боль и надрыв: разве мало у нас средств для симуляции не-пошлости?" Извините, что пишу в личку - в наших лесах на Вуоксе интернет тормозит, напрямую не получается. Если сочтете нужным - выложите, плз, в дискуссии...

А. Буров — Д. Синочкину

Дмитрий, спасибо за соразмышление и интересные цитаты. Да, опасность неадекватного пафоса — один из самых больших страхов; и не скажешь, что пустых. Тут всегда риск, по одну сторону которого срыв на фальцет ложного пафоса, а по другую — одиночество и удушение святого табуизированием.

Алексей, на Снобе осталось не так много действительно интересных дискуссий. Для меня ключевое звено этого разговора - спор непрофессионалов (тех, кто не текстами зарабатывает на жизнь) об употреблении слов и границах понятий. Это почти всегда важно, потому что со стороны. Не знаю, много ли Вам дают рассуждения снобчан о физике... В рассуждении Гаспарова блестящая формула - "истина не на своем структурном месте" - она же и самая спорная. Как будто кто-то точно знает, где ее место

Дмитрий, точнее было бы сказать, что иногда я выношу на Сноб размышления о том мировоззрении, которое было материнским для физики. И о соответствующей истории и современности. Этот вынос мне дает лучшее понимание доминирующих блоков мышления, и тем он ценен.  

Формулу Гаспарова о пошлости я не могу принять как расширение моей дефиниции на произвольные "не те места". Истина вполне может быть неуместна в каком-то контексте, не оказываясь при этом пошлостью или опошлением. Мало ли такого.

Ну а насчет "кто знает, где ее место", тут Вы уже отметили риск личного определения этого места, и я совершенно согласен. Никуда от этого риска не деться. Общие соображения и правила тут какие-то есть, но их роль весьма ограниченна.  

Истина может быть неуместной или нет - бесспорно. Но вот пошлось всегда неуместна. Хотя и не для всех. И при этом пошлое высказывание почти всегда истинно...

Вот это и говорит о том, что пошлость есть особенный частный случай "истины не на своем месте". Последнее шире.

По этимологии - тут прослеживается некоторые отличия от Вашей версии, хотя, сходства много.В целом я с Вами согласен, значений "пошлости" много, один список синонимов чего стоит. И мне очень близко именно Ваше понимание.

Но, по "важному различию", тут возникает такая проблема, что понятия "святого" у всех различны. Вы же не считаете всех подряд атеистов пошляками и циниками только потому, что они отрицают идею бога и позволяют себе глумится над "дикостью верующих".

Я верую в бога по своему и могу сколько угодно глумится над клерикалами, но никогда не позволю себе глумится над чувством веры человека любой конфессии. Даже если речь идет о макаронном монстре, что, опять же, не отрицает моего права глумиться над теологическими построениями клерикалов.

Кстати,  по Вашей градации ошибающиеся-пошляки-циники куда бы Вы отнесли Шарли?

Святым может становиться почти все, это для приведенных размышлений неважно. "Куда отнести Шарли?" вопрос некорректен. В принципе, там могут быть очень разные люди, о которых мне ничего не известно. 

Святым может становиться почти все, это для приведенных размышлений неважно

Для размышлений да, неважно, но с точки человечества очень принципиально. Почти все войны начинаются с защиты "святынь". По крайней мере "святыни" используются как предлог.

По Шарли - в редакции могут быть разные люди, как и среди ментов. Но российская система устроена так, что в менты идут люди с особой ментальностью, а случайно попавшие в систему в ней не выживают. Люди, которые определяют лицо Шарли, в целом разделяют идеи, формирующие материалы журнала. Поэтому считаю вопрос о пошлости Шарли вполне корректным, так же как и вопрос о пошлости отдельного, известного Вам человека.

"Поэтому считаю вопрос о пошлости Шарли вполне корректным, так же как и вопрос о пошлости отдельного, известного Вам человека."

Среди шутов могут быть люди не чуждые святому. Думате иначе? ОК, обличайте направо и налево.

М-да, мне было интересно услышать Ваше понимание (развитие темы) на примеры Шарли, а вместо разговора записан в обличители. У Вас сегодня настроения нет? Я в одном месте уже откланялся, откланяюсь и здесь.

"На примере Шарли" ничего добавить не могу. За журналом не слежу, людей не знаю, безответственная болтовня неинтересна.

Впрочем, одна вещь общего характера понятна: после убийств, там могут работать только весьма героические люди. Пошляки и циники редко бывают героями.

М. Эпштейн и Л. Волохонская о Чехове

Тема пошлости получила особый оборот в переписке Михаила Эпштейна и Ларисы Волохонской о Чехове. Миша посвятил ей последнюю публикацию в своем блоге, спасибо ему большое. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Новости наших партнеров