Все записи
08:35  /  5.01.18

1613просмотров

С Прашкевичем о правде и вечных вопросах, ДН 12, 2017

+T -
Поделиться:

Последний выпуск "Дружбы Народов" за прошедший год поместил еще один эпистолярий писателя, поэта, историка фантастики Геннадия Мартовича Прашкевича и автора блога, на сей раз "О правде и вечных вопросах". 

~~~~~~~

 

Геннадий Прашкевич

Дорогой Алексей! Мы с вами не раз уже подходили к понятиям, как это ни странно, давно ставшим стольрасхожими, что вопросы, связанные с ними, часто вызывают улыбку. Например, что есть правда? Что следует считать истиной? И нужно ли стремиться исключительно к правде? Так ли дурна и опасна ложь, если сегодня именно она формирует огромные, необозримые массивы человеческого сознания?

Когда-то, четверть века назад, не меньше, мы не раз обсуждали всё это с Борисом Штерном, прекрасным русским писателем, к сожалению, уже ушедшим от нас. Мы были с ним очень дружны, наши беседы возникали и шли сами по себе, без какого-то специального внешнего толчка, подхода, хотя время от времени мы все-таки создавали с ним некие вопросники, прихотливый лабиринт, который старались пройти не заблудившись, не потерявшись в его не всегда просматривающихся тупиках. Это не светская болтовня была, как можно решить, глянув на приведенные ниже вопросы, вовсе нет, — каждый вопрос (каким бы он ни казался) был для нас наполнен смыслом. Мы действительно хотели понять — зачем всё вокруг? Зачем облака, звезды, рыбы в озере, зачем мы (люди) так переполнены агрессией, ведь не может быть, чтобы мы сразу (по факту рождения) оказывались столь злобными и завистливыми существами? Мы с Борисом родились давно, я успел застать сталинские годы; вместе мы шли сквозь послевоенные тяжкие; в пятидесятые годы увидели крах режима и торжество оттепели, затем крах этой оттепели и торжество застоя; затем — новые потрясения. Но почему так? Почему опять и опять потрясения? Почему вопросы, казалось бы даже банальные, не перестают звучать? В меру своих сил и возможностей мы пытались понять это и отразить в своих книгах. А я и сейчас пытаюсь — уже после смерти Бориса.

Вот эти вопросы, над которыми мы бились.

Мы не придумывали их. Они постоянно звучали вокруг, они вспыхивали и исчезали, иногда пугали, иногда казались смешными, но они никогда не исчезали совсем, возникали вновь и вновь.

Доколе?

Что делать?

Кто виноват?

Чего тебе надо?

Камо грядеши?

Что же это делается, граждане?

Ой, это кто к нам пришел?

За что боролись?

Веруешь?

Кто последний?

Третьим будешь?

Ты записался добровольцем?

Откуда есть пошла всеруська земля?

Куда ж нам плыть?

Ты меня уважаешь?

Кто написал «Тихий Дон»?

Кому на Руси жить хорошо?

Как нам обустроить Россию?

 

И так далее, и так далее.

Это не мы спрашивали. Это нас спрашивали.

Отсутствие уверенных убедительных ответов приводило к отчаянию, к очередному, уже лично нашему вопросу: а так ли уж дурна ложь, если она часто снимает напряжение? Да, снимает только на время. Но ничего вечного вообще не бывает. Вся литература, все искусство строятся на преувеличениях, и кто определит, с чего в этом деле начинается ложь, что ее порождает? Какой смысл неустанно стремиться к правде, если она почти мгновенно прямо на наших глазах трансформируется в очередной вид лжи (иногда чрезвычайно искусной) и множество очень серьезных специалистов немало способствуют этому.

Вот и приходят в голову очередные вопросы.

Почему ложь далеко не всегда воспринимается негативно? Почему ложь в быту (но и в искусстве, но и в политике) так часто и мощно замещает так называемую правду (или истину)? Как вообще увязаны в жизни мораль, правда, ложь? И наконец, чему, кому всё это служит? только ли человеку?

Мне уже никогда не договорить с Борисом Штерном.

Но в одной из ваших работ, Алексей, я прочел недавно о поисках Рене Декарта.

Рене Декарт всю жизнь искал нечто предельно достоверное, нечто такое, что можно было бы положить в основу всего нашего знания. Эту свою предельную достоверность Рене Декарт выразил в двух тезисах: один — утверждение мыслящего начала, другой — утверждение совершенного существа. Оба этих тезиса, впрочем, с самого момента их появления оспаривались и Кантом, и Ницше, и Расселом, и не только ими. В итоге, вместе ясного ответа мы и тут получили очередной вопрос: почему столь очевидная неразрешимость указанных философских проблем не приводит хотя бы к выводу об их бессмысленности или бесполезности? Как и в случае наших споров с Борисом Штерном не складываются миллионы блестящих осколков в единое цельное зеркало, в котором мы можем увидеть самих себя; и себя ли только?

Чтобы читатели поняли нас, сошлюсь на историю еще одного моего друга, к сожалению, тоже ушедшего. Такая уж у меня складывается судьба: спрашивать о том, на что многие мои друзья не успели получить никаких ответов.

Я говорю об узбекском писателе. Назовем его, скажем, Рашид Файзов. Был он, понятно, писателем советским. И, как многие другие советские писатели, начинал свою литературную деятельность в газете. В данном случае, в ташкентском отделении одного центрального издания. Рашид писал тогда фантастические рассказы и пьесы в духераннего Брэдбери, но более оптимистично. Узбекские фотонные корабли доставляли на далекую планету Марс семена особо ценных сортов хлопчатника. Действительно, куда их еще доставлять, если Аральское море почти полностью высохло и пешком можно изучать печально обнаженное, выжженное солнцем дно когда-то полноводной Аму-Дарьи?

В один из привычно палящих и знойных дней Рашида вызвали в кабинет главного редактора. «У тебя ответственное задание, — взволнованно сообщил Рашиду  Главный. — Справишься ли?»

А почему нет? Ответственное задание — это, понятно, прежде всего гонорар выше обычного. Конечно, он,Хаджиакбар, справится. С любым заданием справится. У него молодая жена, малый ребенок, почти никаких побочных доходов — почему же он не справится?

Тогда Главный взволнованно произнес: «Ты поедешь в такой-то район».  И понизив голос, назвал имя крупного партийно-хозяйственного деятеля (мы его тут называть не будем), от которого у Рашида испуганно защемило сердце.

«Это большая честь, — опять громко и взволнованно заговорил Главный. — Это акт высокого доверия.  Все наши видные журналисты улетели в Москву, освещают работу Пленума ЦК КПСС, никого не осталось в газете кроме тебя, — вдруг посмотрел Главный на Рашида с некоторой горечью, даже с сомнением. — Конечно, остался еще Маджид, но у него беда — он пьет, он может не сдержаться. — Главный даже отмахнулся сразу двумя руками от некой неожиданной и явно ужасной мысли, мелькнувшей в его сознании. — А Саид в Учкудуке — на золоте. Наше золото всегда нужно родине. Так что пора расти. Пришла пора тебе расти, — Главный сделал долгую паузу и закончил. — Об одном только прошу. Увидишь Хозяина, не торопись, не бросайся сразу с рукопожатием, не открывай рта, жди, будь мудр, не выступай первый, трижды подумай, прежде чем сказать хотя бы слово». И посоветовал совсем странное: «А руку Хозяин протянет, не смутись поцеловать».

И Рашид поехал в одно из тех загадочных узбекских хозяйств, где в восьмидесятые годы прошлого века на потаенных хлопковых полях, не внесенных ни в какие плановые реестры, выращивали миллиарды никем (понятно, имеется в виду государство) не учтенных советских рублей. «О, Аллах, — шептал про себя Рашид, ведя свой старенький горбатый "запорожец" сквозь низкие тучи желтой узбекской пыли. — Спаси от бед. Подскажи верные слова».

Но Аллах молчал, жара палила неимоверно, и мохнатыми от белых хлопьев (вездесущий хлопок) казались телеграфные провода.

Зато в приемной Хозяина было сумеречно и прохладно.

Это несколько успокоило Файзова, он даже смахнул пот со лба.

Он даже подумал: наверное, на местного Хозяина много наговаривают. Завистников много. Если и есть у Хозяиназинданы (ох, есть, подсказывало журналистское сердце), то тайные, совсем небольшие. Ведь вон какой улыбчивый у Хозяина  секретарь — важный и толстый. И у него всего три подбородка, значит, знает меру…

А секретарь, в свою очередь, долго и внимательно рассматривал молодого и запыленного ташкентского журналиста, потом пришел к каким-то своим выводам и укоризненно почмокал толстыми губами. «Ты счастливчик, товарищ Файзов, — так сказал он. — Тебя, товарищ Файзов, выбрала удача. Она повернулась к тебе лицом. У тебя большой день. Ты представишь нашего Хозяина на страницах республиканских и московских газет». Руку для поцелуя секретарь, к счастью, не протянул, видимо, это все-таки являлось прерогативой самого Хозяина. «Писать о Хозяине — большая честь».

Внимательно изучив Файзова, секретарь поднялся и неторопливо подошел к окну.

«У тебя есть машина?»

Рашид ответил утвердительно.

И несколько робея, тоже подошел к окну.

В широком, затененном несколькими запыленными джиддами дворе два крепких человека в тюбетейках и стеганых полосатых халатах, обливаясь потом, глотая вездесущую желтую пыль, большой тоталитарной красоты люди, дружно сталкивали в арык старенький битый «запорожец» Файзова.

«О, Аллах, оторви им руки!» — безмолвно взмолился Рашид.

Но Аллах и в этот раз не отозвался на зов. Пришлось с горечью признать: «Кажется, у меня нет машины». Язык не поворачивался произносить такие ужасные темные слова, но какой-то дальней частью сознания Рашид понимал, что появление в чудесном тенистом дворе потрепанного старого «запорожца» каким-то необычным образом унижало Хозяина.Рашид как бы даже явственно расслышал стоны и рыдания людей, упрятанных в подземный зиндан (пусть тайный и небольшой) только за то, что они тоже чем-то не угодили Хозяину.

И правильно сделал, что согласился.

«У тебя есть машина!» — строго сказал секретарь.

И тотчас один из тех, кто спускал в арык потрепанный шайховский «запорожец», приветливо помахал толстой рукой глядящим из окна людям и ласково похлопал по капоту новенькой белой «Волги».

И сразу последовал новый вопрос: «У тебя есть квартира?»

«Совсем однокомнатная… совсем в панельном доме… — неуверенно кивнул Файзов, представив вдруг, как в его крошечную квартирку вваливаются с ломами в руках вот такие крепкие большой тоталитарной красоты люди. — Совсем рядом с рынком… В поселке имени Луначарского…»

«Так и нужно. Ты всегда должен говорить нам правду, — непонятно подтвердил секретарь. — Твоя квартира находится в центре Ташкента. У тебя удобная кухня, три прохладные комнаты, кабинет». Секретарь произносил все эти слова доброжелательно, но строго, и все же с тем же неясным укором, подчеркнутым величайшей вежливостью, протянул ключи в дрогнувшие пальцы журналиста. —  Ты сам подумай. Как можешь ты писать о нашем Хозяине, живя в поселке имени Луначарского в тесной комнате прямо над шумными рядами рынка?»

И задал самый страшный вопрос: «У тебя есть жена?»

Вот на этот раз Рашид испугался по-настоящему.

«О, Аллах! — взмолился он про себя. — Останови этого доброго и могущественного человека!» Свою жену Рашидлюбил. «Если в новой квартире у меня теперь удобная кухня, три прохладные комнаты и кабинет, и я приеду в центр Ташкента в новенькой белой "Волге", пусть меня там встретит моя жена!» Неужели, с ужасом подумал он, меня теперь встретит там другая, умная и строгая женщина с большим убедительным партийным стажем и с тремя, так сказать, уже готовыми, правильно воспитывающимися партийными детьми?

Отмахиваясь от таких мыслей, он спросил:

«А когда я смогу поговорить с самим Хозяином?»

«Зачем ты хочешь говорить с ним?» — искренне удивился секретарь.

«У меня задание Главного редактора. Я должен срочно доставить материал о Хозяине в редакцию».

«Ох, уж эта молодежь, — укоризненно покачал головой секретарь. — Зачем торопиться? Время идет. Оно само идет. Надо только правильно думать. У тебя сегодня большой день. Ты растешь, ты начинаешь вникать в суть текущего времени. Ты стоишь в начале многих важных вопросов. Ты начинаешь постигать правду. Она проста, сам видишь. Вот новая машина. Вот удобная квартира в хорошем столичном районе. Там в тенистом дворике бьет прозрачный фонтан, играет медленная музыка. Езжай домой, товарищ Файзов. Тебе выписан достойный гонорар, твоя статья о Хозяине уже в наборе. Над нею трудились лучшие умы солнечного Узбекистана, она целиком и полностью одобрена партией. Ответственные и зрелые люди помогают тебе понять правду».

И протянул Файзову пухлую руку:

«Поздравляю! У тебя большой день!»

Файзов рассказал мне эту историю в Ташкенте, на кухне своей прекрасной прохладной квартиры. Он смотрел в сторону, он старался не смотреть на меня.  «Я ведь поступил правильно?» Он не спрашивал вслух, слова просто подразумевались. «Мы же — идеологические работники, — пытался он и меня приблизить к своим чудесным преображениям. — Наша правда шире обывательской».

Мне оставалось кивать, но почему-то в голове крутилось одно странное воспоминание из детства. Однажды вечером мой старший брат заправил кусок добытой где-то целлулоидной кинопленки в собранный им проектор, и на таком же самодельном экране (из простыни) вспыхнуло волшебное изображение. Мы увидели: к заднему окну черного автомобиля (может, «виллис» военных времен) два неизвестных человека напряженно оборачивались, оборачивались, оборачивались. Кинопленка была склеена кольцом, и они оборачивались, оборачивались, оборачивались, пока, наконец, перегревшаяся пленка не вспыхнула.

 

Что делать?

Кто виноват?

Кому на Руси жить хорошо?

Как нам обустроить Россию?

 

Боже мой, Боже мой, думаю я. Давно уже нет на свете ни Бориса Штерна,  ни Рашида Файзова, а они оборачиваются, оборачиваются, оборачиваются. Они ждут. Они хотят услышать ответ на эти вопросы. Их продолжают мучить все те же вопросы. А мы сами все еще не ответили ни на один из них.

Мы вообще успеваем хоть что-то, Алексей?

*******

 

Алексей Буров

Вопросы хороши, Геннадий Мартович! И не поспоришь, что подвешен список за супер-вопрос о правде-истине: есть ли она, доступна ли хоть в какой-то мере и имеет ли смысл за нее стоять и за ней гнаться? Ведь если ее в каком-то самом главном смысле нет, или она не стоит усилий, то и весь замечательный список пропадает за ненадобностью. 

Предположим, что идет суд, и судье совершенно ясно, что обвинение шито белыми нитками. На судью, однако же, давит преступная группа, требуя засудить, серьезно угрожая за сопротивление и обещая хорошие награды за послушание. Вопрос— ради чего в этой ситуации судья мог бы исполнить долг правосудия? Просто ради правды и справедливости самих по себе? Хорошо так думать, когда речь о ком-то другом. А вот если этот судья не он, а я? Если это именно мне приходится выбирать между справедливым приговором какому-то бедолаге и жизнью, или хотя бы ее качеством, жизнью моей собственной и моей семьи? Почему, на каком основании, судьба этого дурака, никем мне не приходящегося, должна быть мною поставлена выше судьбы моих детей? Ради чего я поставлю детей под удар? По всем природным законам нет более высокого принципа, чем забота о своих детях и о себе. Ну а потом уже о своей группе, племени, народонаселении. Чем дальше от меня круг, тем меньше та ценность, что придается ему природными инстинктами. И в чем же может быть та сила, что могла бы меня, судью, в целом нормального человека, заставить это первейшее природное правило так значительно нарушить, жертвуя своими детьми ради незнамо кого? На готовности к этой жертве, однако же, выстроена вся система правосудия— там, где есть именно она, а не как-бы она, не ее подмена. Если эта готовность ослабевает, то правосудие будет деградировать, все более превращаясь в фальшивку. Правовое общество имеет в своем фундаменте готовность к самым большим жертвам ради правды и справедливости, именно эта готовность придает правосудию эффективность, делает его работающим.  Без этой готовности не только переход к правовому обществу невозможен, но даже самые прекрасные законы, когда-то установленные и работавшие, превратятся в пустые бумажки, и самые лучшие судебные процедуры — в фиговый листок горького и позорного зрелища. Но как вообще может быть готовность к такой громадной жертве, да еще и не в порядке исключения, а для судейского корпуса в целом? — спросил бы тут кто-нибудь. В принципе, не вижу в этой готовности ничего невозможного, ответил бы я. Соглашаются же многие наши сограждане с необходимостью идти на войну ради отечества, благословлять на нее детей. Ну так и тут тоже война, причем уж точно справедливая, и тоже ради отечества. Разница в том, что в обычной войне человек сражается в строю, в зримом ощущаемом единстве со своим народом, разделяя с однополчанами радость и горе, а в той войне, что должен вести судья, он в значительной степени одинок: он не поет с присяжными песен у костра, не кричит ура! со следователями, в своей битве он очень даже один. Высоты его духа не только не будут славимы, но будут чреваты местью влиятельных людей и несмываемой клеветой, а его падения нередко отмечаться наградами и повышениями по службе. Тот факт, что огромные жертвы представляются для многих наших соотечественников оправданными и нормальными в одном случае и фантастически невозможными в другом, говорит нечто важное о ценностях и значениях этих разных войн в глазах народа. И если так, если война не стоит жертв, то ничего, кроме продолжающегося поражения ждать и не приходится. Но я не хочу звучать безнадежно. Состояние духа народа не есть мировая константа. Народ, как и отдельный человек, может одушевляться, возрождаться, а может и деградировать, падать духом. От чего это зависит— как знать? Для меня несомненен лишь один великий фактор, религиозный. Религия, прежде всего, есть не традиция, не обряд, не социальный институт, не сборники священных текстов, не заявления первосвященников, это все потом и избирательно, а прежде всего — индивидуальная живая связь с Творцом мироздания, связь, сотканная из любви, благодарности и доверия. Религия делает человека существом, способным на великие подвиги, и, что особенно важно, в одиночестве. Эта связь дает долгу одобрение разума и силу духа для исполнения великих требований долга. Да, если подобной связи нет, человек может проявить особую силу, даже и в одиноком противостоянии злу, но это будет лишь тем исключением, без которого не обходится ни одно утверждение о человеке и человечестве. Из этого понимания Кант выводил свой аргумент существования Бога, как условия разумности долга. Ужасы геноцидов прошлого века показали правоту Канта. В частности, в «Колымских Тетрадях» Шаламова можно прочесть, что в нечеловеческих условиях лагеря дольше всех сохраняли достоинство попы и сектанты; особенно слабыми же оказывались партийные и советские работники. Сам Шаламов, сын и внук священников, религиозным человеком не был. Что ж, если так, то Варлам Тихонович и был таким удивительным исключением, атеистическим титаном духа. Но тем и надежнее выступает его свидетельство, свободное от подозрений в предвзятости.  

Насколько могу судить по Вашей истории, Геннадий Мартович, узбекский писатель Хаджиакбар Шайхов силой духа не обладал, но не был он и циником. Соглашаясь на идеологическую работу, он не слишком уютно себя в ней чувствовал, страдая некой неуверенностью. Хотя, казалось бы, что он нехорошего сделал? Никого не оклеветал, не приговаривал невиновных. Ну, стоит его подпись под газетной статьей о большом руководителе — мол, настоящий коммунист, верный сын партии и трудового народа, преданный делу и т.д. А чем не сын и не коммунист, действительно? Где тут обман, и разве кто пострадал от статьи? О чем тут беспокоиться писателю-фантасту и журналисту Шайхову, очень даже не оставленному без могущественной благодарности? Нет сомнений, что подобные соображения были у него всегда под рукой, но они не очень, кажется, помогали, какое-то беспокойство не отпускало. Он чувствовал, что услуга, за которую ему щедро заплатили, пахла не слишком приятно, что вроде все правильно, но измазался он насквозь, и не отмыться уже до конца дней. Никакие комплименты, никакие награды уже это с него не смоют. Что умирая, не сможет он сказать, как бунинский Бернар— думаю, что я был хороший моряк, язык не повернется. Он это чувствовал, но сформулировать, в чем нечистота состоит, очевидно, не мог и боялся даже перед собой. Формулировалось, и легко, всегда другое, типа долга идеологических работников с их особой идеологической правдой и подобные заклинания. Получив прекрасную квартиру и прочие замечательные вещи, он утратил нечто иное. «И что пользы тебе, если приобретешь хоть весь мир, но душу свою потеряешь?»   

Не менее фундаментальным, чем вопрос о правде-истине, и очень связанным с ним, является вопрос о Творце, его существовании и отношении к человеку. Если правда и истина не имеют высшего статуса, то они вполне могут заслуживать использования, но не жертвы. Если же они имеют его, то имеют В Боге, а как же еще? Тогда они становятся божьей правдой и божественной истиной. И тогда стоять за правду и стремиться к истине — то же, что быть с Богом. Ложь же, напротив, отвращает от Небесного Отца; оскверняя человека, она погружает его в сатанинское одиночество.

Открываемые физикой фундаментальные законы природы, с их математической элегантностью, фантастической точностью, огромным диапазоном применимости, согласованностью с жизнью и двойной согласованностью с мышлением, указывают на Высший Разум как свой единственно мыслимый исток. Подробно этот аргумент я разбирал, вместе с сыном Львом, в статье «Генезис Пифагорейской Вселенной», отмеченной наградой Foundational Questions Institute, Института Основополагающих Вопросов. Относящуюся сюда проблематику мы могли бы обсудить отдельно; здесь я лишь отмечу, что на сегодняшний день Космос открыт физике, теории и наблюдению, в размахе примерно 45 порядков величин: 26ти порядков вверх, от размера человека до размера видимой вселенной, и 19ти порядков величин вниз, от размера человека до условных размеров самых малых на сегодня объектов, топ-кварка и бозона Хиггса. Если разделить размер самого большого физического объекта, видимой вселенной, на размер самого малого, топ-кварка, то получим безразмерную величину в сорок пять десятичных знаков, типа 10^45. Таков наиболее универсальный показатель мощи человеческого разума, космического масштаба человека. С другой же стороны, более достоверной расписки Творца в авторстве вселенной не могу и представить. То, что это описание стало доступным человеку, указывает на определенное единство умов, человеческого и божественного; физика, таким образом, раскрывается как особое, можно сказать, пифагорейское, причастие Творцу.

Одним из сильнейших аргументов, не против Бога, но против возможности диалога с Ним, то есть религии в точном смысле слова, является бесконечная разница масштабов, которая может остро переживаться. Где я, и где Творец вселенной, а то и вселенных? Разве не безумно допускать, что Ему может быть до меня хоть какое-то дело, что я мог бы хоть что-то важное Ему сообщить? В этом ключе о блаженных богах думал Эпикур, что дает основание назвать аргумент эпикурейским. Эпикурейская аргументация объясняет религию инфантильным самомнением человека, порождающим антропоморфные теологии. В защиту антропоморфизма, однако же, имеются отнюдь не инфантильные аргументы. Один из них, пифагорейский, уже был приведен выше. Пифагорейская вера в математическое причастие Творцу играла центральную роль в становлении античной математики и новоевропейской физики; если бы отцы теоретической науки поверили эпикурейцам, то они таковыми бы не стали. Еще выше в защиту антропоморфизма был приведен кантовский аргумент морали: без религии как связи доверия и любви, далеко идущие требования долга становятся неизвестно чем, они не могут иметь ни достаточного основания в глазах разума, ни мощной поддержки религиозного чувства. Можно привести и еще один аргумент, почему разумно ожидать детального внимания Творца не только к человечеству, но и к отдельной личности: только человек, с его свободной волей, способностью драматически противостоять природным импульсам, с его творческим духом может удивить Бога. Физический мир, включая животных, существует строго по законам своего бытия, он совершенно прозрачен для своего Создателя, демонстрируя лишь то, что Им изначально заложено. Только мыслящие существа творят новое, оказываясь способными даже постигать замысел Творца. Самое интересное в Космосе есть духовные подвиги и акты творчества, а стало быть, личность. А коли так, то верить, что вселенная создана прежде всего ради мыслящих существ, что личность прежде всего Богу и интересна, совершенно разумно, и даже странно было бы это отрицать.   

Когда-то еще в студенческие годы я пришел к некоему доказательству существования Бога, не претендовавшему на убеждение кого-либо, но для меня бывшем решающим.

Жизнь, при всем своем трагизме, вызывает восхищение своей бесконечной насыщенностью красотой и тем, что открывается как мудрость природы. В любое время суток и при любой погоде с неба неизменно идет некий ток величественной, примиряющей со всеми несчастьями, благодати. Каждый листок, каждая травинка, жук, стрекоза, оса, паук, птица, зверек—все они веселят сердце, радуют глаз, лечат раны и дают силы жизни. Семя морковки, брошенное в землю, вырастает сладким хрустящим корнеплодом. Начни ухаживать за землей—и не пропадешь, все будет, и будет очень вкусным, от картошки и свеклы до ранеток и малины. Глядя на эту бесконечную благодать природы, я спрашивал себя—есть ли у нее автор? Говорят, что нет, а что если—есть? Так она великолепна, от малой росинки до необозримого неба, так радостно на нее смотреть—неужели некого за это благодарить? А что если автор есть, нас слышит и видит, а мы ему за такую благодать ни слова в ответ не скажем? Вдруг автор есть — не стыдно ли мне стало бы, узнав о том, за мое безблагодарное к нему отношение? За мое безразличие к нему, за глухоту и слепоту? Художник сотворил такое великолепие, каждый миг творит новое, а я постоянно прохожу мимо и даже не улыбнусь ему, не помашу рукой, не поклонюсь, не скажу доброго приветливого слова. От такой мысли меня охватывал стыд. Ладно, а что если никакого художника нет, а я машу рукой в никуда, и летят мои благодарности в пустоту? Было бы мне стыдно за такое, узнай я достоверно, что нет никакого автора, что все мои благодарности были безадресны? Нет, отвечал я себе, совершенно не было бы стыдно. Ладно, пусть нет автора, но есть деревья, цветы, рыбы, птицы, облака, солнышко, луна. Пусть они и не слышали меня, но я их люблю, и мои молитвы пусть тогда достаются им всем, если нет того величественного ума, что их создал, и к которому летят мои благодарности. Вот тогда и выходит, что надо благодарить, надо жить так, как будто автор есть, и мир есть его слово, обращенное нам.

Таким было мое первое доказательство существования Бога. Давно это было, тогда о пари Паскаля я еще не знал.

Вечные вопросы часто вызывают улыбку, справедливо отмечаете Вы, Геннадий Мартович. Ага, скажет здравомыслящий человек, лучшие умы человечества до сих пор не договорились ни по одному из них, а ты вот сейчас возьмешься и сдвинешь дело с мертвой точки. Дело в том, отвечу я, что мне важно понять, пока я еще здесь, в чем смысл. Было бы обидно, получив не самую последнюю жизнь в столь насыщенное время, проворонить в ней самое главное.   

Комментировать Всего 93 комментария

Можно ли написать хоть что-то небанальное о правде и вечных вопросах? Мы с Геннадием Мартовичем осмеливаемся думать, что таки-да. А уж чего тут у нас больше, нелепой самонадеянности или славного дерзновения, знать нам не дано.  

Хорошее доказательство. 

"Когда волнуется желтеющая нива,

И свежий лес шумит при звуке ветерка,

И прячется в саду малиновая слива

Под тенью сладостной зеленого листка;

Когда росой обрызганный душистой,

Румяным вечером иль утра в час златой,

Из-под куста мне ландыш серебристый

Приветливо кивает головой;

Когда студеный ключ играет по оврагу

И, погружая мысль в какой-то смутный сон,

Лепечет мне таинственную сагу

Про мирный край, откуда мчится он,—

Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе,—

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу Бога."

М. Лермонтов

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff, Сергей Любимов, Алексей Буров

Чудный стих, Алеша. Но точно ли он о доказательстве? Ведь доказательство — математическое слово, означает не только возможность убедиться самому, но и передать это убеждение другому мыслящему и заинтересованному в истине человеку. Здесь же сообщается о том, что случается с поэтом, о внутреннем преображении. Стремясь к точности словоупотребления, я бы не стал это называть доказательством; тут другого рода выход к достоверности — откровение, преображение. Его и не передать тому, кто сам нечто подобное уже не испытывал, другим же о нем можно лишь напомнить. Правда, и доказательства Платон видел как напоминания. Но совсем по разному эти напоминания устроены.

Стихи, конечно, не могут быть приняты, как доказательство. Они лишь введение в тему. Поэт лучше многих выразил общие для многих людей переживания. Они могут служить вступлением к разговору. С теми, кто не переживал ничего подобного, боюсь, говорить бесполезно. 

"Не их вина: пойми, коль может,

Органа жизнь глухонемой!

Души его, ах! не встревожит

И голос матери самой!.."

(Ф. Тютчев)

Это дополняющие один другой пути познания, очевидно. Помню, у Бориса Цейтлина была прекрасная заметка на эту тему, там он назвал такое откровение, пережитое им самим, "эйдетическим доказательством". Мне, правда, так и осталось непонятным, почему Борис назвал это именно так. 

Раз уж Вы меня упомянули, попытаюсь название пояснить. Первичное значение слова "эйдос" - вид. Если вид нечто удостоверяет самим собою, а не "взывает" к умозаключениям и вообще к ВЫВОДАМ ИЗ него, то отчего бы такое удостоверение не назвать эйдетическим?

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff, Сергей Любимов, Алексей Буров

Спасибо, Борис, понял Вашу логику. Резонно. Все так, и даже слова "вид" и "эйдос" идут от одного PIE корня weid, с богатейшими разветвлениями, среди которых Веды, идеи, wisdom, история, Аид, зависть, и много чего еще.

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

На другую тему. Вот то общество, в котором мы с тобой живем, предлагает свое решение проблемы праведного судьи. Насколько я понимаю, теория состоит в том, что можно де добиться такого положения, когда у судьи не будет возникать таких острых ситуаций. С помощью разделения властей, когда, если ты подвергаешься давлению со стороны одной мафии, то можно призвать на помощь другую с противоположными интересами. 

Не понял, Алеша. Если на судью давит мафия, то наиболее безопасное и выгодное решение для него - поддаться давлению. Разумеется, если мафия маленькая и слабая, а кругом великие силы справедливости, то судье, даже и слабому, будет возможно и выгодно мафию разгромить, с опорой на эти великие силы. Но это не тот случай, что я предлагаю рассмотреть. 

Предполагается, что у судья не совсем лишен идеалов, но пожертвовать слишком многим не готов. 

Чтобы увидеть проблему в ее сути, надо расматривать чистую, предельную ситуацию, а не серединку наполовинку, где ничего не поймешь. В чистой ситуации судьи под предельным давлением все совершенно ясно, как я и попытался описать. 

Если нет духовного стержня, а лишь душевность, даже изначально идеальная ситуация прекрасных законов и доброжелательных людей шаг за шагом постепенно развалится: она неустойчива к деградации. Злоупотребления будут нарастать, ибо справедливость всегда требует жертвы моим ради чужого, что противоречит биологии. 

Согласен, но все дело в этом "постепенно". На этой задержке возмездия ложь всегда и играет.

Да, обычный аргумент к проблеме судьи: в правильном обществе сильные давления редки, а потому незначительны, а слабые давления хороший человек судья вместе с правильным окружением победит. А спроси их, каким же образом из насквозь мафиозного общества попасть в это прекрасное правильное состояние, без религиозной мотивации? Ответа ни разу не получил. Верят в слепую эволюцию. Каким образом эволюция заставит судью жертвовать собой ради незнамо кого, ответа не получишь.

Здесь об этом не задумываются. Это все когда то раньше было, при президенте Вашингтоне и отцах основателях, которые, кстати все были рабовладельцы и сексисты. А теперь, когда все устаканилось, такие люди не нужны, они фанатики, от них одни неприятности. 

Я так не думаю, Алеша. В США атеистов и агностиков вместе взятых менее 10%. Америка верит в посмертное воздаяние.

Думаю, что среди судей и государственных чиновников эти 10% тоже в заметном меньшинстве. Иначе Америка не лидировала бы среди стран Запада. После пары лет во Франции мое почтение к США заметно прибавилось. То, что раньше в Америке мне казалось само собой разумеющимся плодом демократии, я увидел, как особое благо.

Бывает и  у неверующих чувство собственного достоинства. В описанной Вашим собеседником ситуации человек чувствует, а то и осознает, что его унизили; говоря по-ученому, объективировали, а по-простому - использовали.

Хотя происхождение этого чувства, быть может, религиозное.

Разумеется, Борис. Очень даже бывает. Это чувство у неверующего человека не завязано на мировоззрение, и даже противоречит ему, но оно часто есть. Оно относится, думаю, к врожденному нравственному чувству, и тесно связано с золотым  правилом, формулируемым всеми великими цивилизациями.

Пелевин, от Ларисы Новицкой

Larisa NovitskayaLarisa Novitskaya 

У Пелевина: "И на этом всё? Неужели я просто возник на мгновение из серого сумрака, чтобы опять раствориться в нём без следа? И обещание чуда и счастья, которое было в небе, в листьях, в солнце - всё ложь? Нет, не может быть. Думать! О чём угодно... Кстати, выясняются интересные вещи. Главные вопросы современности вовсе не "что делать?" и "кто виноват?". Они совсем другие - "где я?" и "кто здесь?". И в любой жизни рано или поздно наступит момент, когда это больше невозможно от себя скрывать. Но когда это наконец доходит, общественности уже ничего не объяснишь".(Ампир В)

Tочно, Лариса. Почему-то иногда вдруг выясняется, что главные вопросы совсем не там, где тебе тысячу раз говорили. И когда выясняется, то уже становится самоочевидным, хотя и недоказуемым. Но неужели такой момент, действительно, в любой жизни наступает? Я склонен согласиться с Пелевиным. Хотя бы под самый занавес такое не может не выясниться.

Larisa NovitskayaLarisa Novitskaya Трудно сказать, Алексей, хотелось бы думать, что у каждого свободно мыслящего и живущего в свободной стране (желательно) человека - наступает этот момент "прозрения". Могу говорить только о себе: все свои "находки-открытия" я почерпнула из множества бессистемно прочитанных книг и из вот таких публикаций, как Ваша... Живу в стране, где говорят о чём угодно, но о не о самых главных вещах. Поэтому - такая радость от созвучного твоей душе чтения, и - благодарность...

О самых главных вещах почему-то трудно говорить, Лариса. Думаю, это в любой стране так.

Larisa NovitskayaLarisa Novitskaya Ну да... В итоге, "свято место" - не пустует, его заполняет бесконечная ложь.

Да, ложь или иллюзия, или сплошная суета, от которой страдают почти все, но ничего поделать не удается :)

Весь наукоидный философский дискурс основан на молчаливом допущении, что существование Бога то ли неважно, то ли уже решено в отрицательную сторону. 

Нет, дорогие господа, не так. Бытие Бога — главнейший вопрос, от разрешения которого зависит всё. Именно так — всё. И предрассудок неважности — это лишь один из пагубных путей на этом распутье.  

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Сергей Любимов

немного о Правде и Истине

слишком много проходных слов, а если по сурьёзному подходить к заявленным здесь "простым вопросам") то надо было (бы) начинать С НАЧАЛА, с ИСТИНЫ. и её отношения к ПРАВДЕ.

ПРАВДА = это только ЧАСТЬ истины. проявленная, понятная и вербализированная.

а есть и вторая, НЕПРОЯВЛЕННАЯ ЧАСТЬ, доступная только в откровениях Духа, религиозных духовных практиках итп

т.е

ИСТИНА = ПРАВДА + ДУХОВНОЕ ОТКРОВЕНИЕ

и, в общем случае, содержит в себе описание ПРОИСХОЖДЕНИЯ ВСЕГО,  в том числе Правды и Лжи

и, когда, если, спорящие слышат не только определение своих позиций как Правды и Лжи, а и понимают как это противоречие возникает, развивается и выглядит СВЕРХУ, с позиции Истины, как борьба "остоконечников" с "тупоконечниками", к примеру = СПОР ПРЕКРАЩАЕТСЯ, ибо, в нем просто пропадает смысл.

с Истиной спорить нельзя.

спорить будете?) 

Как же с Вами спорить, Вам только внимать надо! 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

тогда внимайте: Пелевин, от Стаса Северина)

я считаю Пелевина = гениальным российским писателем, а его S.N.U.F.F. = пророческим. хотя и предельно циничным) где он расписывает "предельную двойственность мира" со своей стороны, со стороны предельного циника, совершенно логически выверено. СОВЕРШЕННО.

именно так, кстати, Алексей Буров, как и необходимо для Истины согласно "принципу дополнительности" Нильса Бора.

но Истина со стороны Пелевина, не знаю знали Вы или нет, выглядит совершенно по-другому, Истина (по Пелевину) это = молчание)

просто = молчание.

скорее всего, по причине осознания НЕВОЗМОЖНОСТИ ДЛЯ НЕГО, циника, духовного прозрения (откровения). очень честно, кстати, как для художника, и даже слишком логично как для него же)

и в этом и состоит "благая весть" для Вас, Алексеи)

Господь никого не оглупляет и не "ослепляет" произвольно. такое "ослепление", и ЛИШЕНИЕ ИСТИНЫ человека = есть результат довольно свободного (и надеюсь сознательного:) отказа от ВЕРЫ в пользу ЦИНИЗМА (атеизма).

нет духовного откровения = нет Истины (см. мою формулу выше). только вечное топтание на уровне = Лжи-Правды, или полулжи-полуправды...

иии... с наступающим Рождеством Вас, братья) 

Дорогой Стас, 

М.б. Пелевин прав? Не хотите ли последовать его "Истине"? 

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

а вы?)

и мне-то зачем? яж не циник))

Спасибо.

и не обижайтесь, еслешо.

бо... Истина = она такая, полутонов не терпит и "второй свежести" не бывает)

Как можно обижаться, когда получаешь Истину прямо из первых рук? 

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Алексей Буров

ну, по крайней мере, прямо ПО ЗАЯВЛЕННОЙ ТЕМЕ) я понимаю, что несколько непривычно Вам, именно "получать", но... иногда надо) не обессудьте и проч))

Пытаюсь получить хоть крупицу сей Мудрости, но тщетно. Не дозрел, должно быть. 

жаль. но тогда ведь только ВЕЧНАЯ ВОЙНА, с остротупоконечниками) полуправды с полуложью...

Ну, выше головы не прыгнешь. Уж простите нам наши слабости. 

важность вечных вопросов

Не уверен, что есть люди, к вечным вопросам безразличные. Может быть, таковых, по последнему счету, и нет. Но есть немало отчаявшихся, обиженных и озлобившихся, поверивших в низкие истины как в высшие. И в итоге попавших в некие духовные тупики, с ворохом тяжелых последствий. Из тупиков можно выходить, если ставить вопросы о самом важном, обсуждать их, читать и думать об основаниях ответов и о следствиях, плодах их. То есть, ставить последние вопросы и обдумывать ответы на них, высказывать обдуманное, критически рассматривать его, есть не только какая-то гордость или особое самомнение, но, осмелюсь сказать, долг всякого взрослого человека.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Сергей Любимов, Стас Северин

Алексей,

а можете изложить своё понимание о том "что есть Правда и Истина, и чем они отличаются?"

мб и мне будет полезно? плз

Попробую. В нашем языке эти понятия нетождественны. За правду должно стоять, а к истине стремиться. 

как-то оч.абстрактно.

нетождественны чем? вообще разные понятия? не пересекаются? противоречат друг другу? согласуются? в чем КОНКРЕТНО?

Абстрактно? Ну вот Вам пример тогда: 

Разбирая дело, судья должен стремиться к истине. А вот выносить приговор он должен, стоя за правду, несмотря ни на какие давления заинтересованных групп. 

стоять за правду = это "большевизм", Алексей) извините

Истина, в данном случае, рождается ТОЛЬКО В СОСТЯЗАНИИ, Духа и Буквы закона, непосредственно в Разуме судьи. если он, Разум, у него имеется, конечно)

и состоит в свою очередь из Ума (т.е Ум = это только часть Разума) и Духа данного человека, судьи, в данном случае.

Ну вот видите: Вы лучше меня все знаете. Можно было и не спрашивать.

т.е. Вы согласны,  на данном примере, с судьей?

Почему у судьи разум с большой буквы? 

это единственное, что вас интересует в Истине?))

Разум с большой буквы, Ум - тоже, чтобы подчеркнуть, что это Идеальные, Истинные термины, а не бытовые.

Разум больше и выше Ума (рацио), на ступеньку.

ибо, состоит опять из двух "дополнительностей", рациональной, Ума, и иррациональной. и всё это совпадает с "принципом дополнительности" Бора, но "отрыто" мной независимо. что на мой взгяд особенно ценно. но не для меня, а ДЛЯ ЭТОГО ПРИНЦИПА. он истинен.

внимайте) 

Однако, Леша, не соглашусь в полутора пунктах. Думаю, что людей, которые безразличны к вечным вопросам, очень много. Ибо согласись, что когда человек думает о правде или о справедливости лишь в тех случаях, когда по его мнению с ним поступили несправедливо, его лично обманули или знакомому незаслуженно, с его точки зрения, повезло - это все же категория не вечных, а обычных личных вопросов. Это же касается и вопросов о существовании Б-га и возможности посмертного существования, где "вера" исходит из страха наказания и смерти. Тут вера в чудо сродни надежде на авось.

    А "ставить последние вопросы и обдумывать ответы на них, высказывать обдуманное, критически рассматривать его" - возможность, данная далеко не всем, ввиду как минимум двух проблем. Во первых, людей мало интересуют проблемы, не касающиеся лично их, их родственников и знакомых, или не ощущаемые ими как практически личные из-за вмененности этих вопросов социальной и информационной средой. Во вторых, из-за этой вмененности, ответы на вопросы обычно уже заранее известны, и предполагают лишь защиту этих ответов, а никак не вопрошание. И самое главное, я у многих взрослых людей, в том числе и у тех, чьей профессией как бы является интеллектуальный труд, замечаю почти полную атрофию способности к аналитическому мышлению и видению причинно-следственых связей, тем более в их многообразии.

Серж, я ведь не зря написал "по последнему счету". Некое беспокойство в глубине души о последних вопросах, думаю, остается всегда. Да, ты прав, конечно, что на уровень сознательного размышления о них, да еще и с проработкой литературы, оно выходит довольно редко. У Толстого на этот счет есть замечательный рассказ "Смерть Ивана Ильича". Думаю, что и от духа времени способность выхода к этим вопросам зависит. Одно дело, когда memento mori есть норма, и совсем другое, когда об этом говорить не принято. 

Те трудности выхода к вечным вопросам, о которых ты пишешь, конечно же, есть, спорить было бы глупо. Но есть истины поверхностные, а есть истины "по последнему счету" — и вторые обычно очень непохожи на первые. Думаю, что в ситуации Ивана Ильича это раскрывается каждому, или многим. Но блаженны те, кому оно раскрывается до того. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

В этой связи вспомнилась приводимая Шестовым талмудическая легенда об ангеле, прилетающим за душой умирающего, дающего этой душе одну из особых пар глаз, необходимых в ином мире, но в последний момент отчего-то передумывающим, оставляющим душу пожить еще, с новыми глазами.  

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

возвращение из клинической смерти многих меняет )

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Ну, легенда Талмуда подтверждается. И эта тоже :) Даже один из знаменитых философов атеистов прошлого века признался по возвращении оттуда, что, оказывается, был крепко неправ. Прожил после этого еще сколько-то лет, и уже ничего не писал, лишь проводил время в долгих беседах с другом-католиком. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Может быть, невпопад, но поскольку центр наших интересов — наука и религия, хочу обратить внимание на книгу А. Любищева (1890-1972) именно под этим заглавием "Наука и религия". Писалась в 1960-е гг. вышла в свет в 2000, о чем я, увы, только что узнал. К счастью, можно скачать:

http://www.klex.ru/6jr

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Миша, спасибо большое! 

Когда-то я с громадным интересом и пользой прочел его "Линии Демокрита и Платона" — великолепнейшее исследование истории науки, одно из лучших, если не лучшее, из всего мной читаного на обоих языках. На английском не изданное, увы. А об этой вещи я даже не знал. Буду читать!

Эту реплику поддерживают: Михаил Эпштейн

Вот же! А ты говоришь, "постмодернисты" :) 

" Сначала, при своем возникновении, отчаяние в силах разума еще сопровождалось печалью и скорбью, но вскоре нравственное и религиозное легкомыслие, к которому присоединилось поверхностное и плоское знание, называвшее себя просвещением, открыто и спокойно признало бессилие разума и высокомерно возгордилось совершенным забвением самых высоких интересов духа; Наконец, так называемая критическая философия дала этому неведению вечного и божественного возможность придерживаться своей позиции с чистой совестью, так как эта философия уверяет, будто ей удалось доказать, что мы не можем ничего знать относительно вечного и божественного. Это мнимое познание даже дерзнуло присвоить себе название философии, и ничто не могло быть желаннее для поверхностных умов и характеров, ничто не было столь охотно принято ими, как это учение о незнании, благодаря которому их собственная поверхностность и пустота оказывались чем-то превосходным, желанной целью и результатом всех интеллектуальных усилий. Что мы не знаем истины и что нам дано знать одни случайные и преходящие, т. е. ничтожные, явления, — вот то ничтожное учение, которое производило и производит наибольший шум и которое господствует теперь в философии. "

Конечно, говорю! Из приведенной тобой цитаты 200 летней давности следует, что этим пигмеям не удалось сказать ничего нового. 

Но если действительно, "ничто не могло быть желаннее для поверхностных умов и характеров", то какой смысл с этим сражаться и обличать? Пустейшие люди обречены на пустейшую философию, ничего желаннее для них и нет. Гегелем по ним шарахнуть для порядку, и вперед, по своим делам :)

По-моему, это он как раз шарахнул для порядку. Один раз на все времена. 

А какой тогда смысл писать про Маркса, когда   его все равно придумают?

Написано для умных людей. Уж хорошо ли вышло, пусть судит читатель. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Эта инвектива Гегеля направлена против Канта. Пафос Гегеля понятен, ведь именно себя и свою логику  он считал заключительными воплощением Абсолютной идеи. 

«Я придерживаюсь взглядов, которые во многих отношениях не тождественны взглядам Канта только из-за того, что как человек XX столетия, я знаю много вещей, о которых Кант не знал. С другой стороны, уже почти 15 лет я читаю лекции и провожу семинары по философии Канта и по своему опыту знаю. что после каждого нового прочтения его трудов я нахожу, что мои возражения против него были вызваны просто тем, что я все еще не до конца понимал его. Это и есть то, что каждый из нас всегда испытывает при чтении действительно крупных философов” К.Ф.Вайцзеккер Физика и философия Вопросы философии 1993.1. 

Миша, именно так крупные философы отличаются от не крупных. 

Прямо с ad hominem и начал. Крепкая марксистско-ленинская выучка, ее не скрыть. 

«Скрытая сущность Вселенной не обладает в себе силой, которая была бы в состоянии оказать сопротивление дерзновению познания, она должна перед ним открыться, развернуть перед его глазами богатства и глубины своей природы и дать ему наслаждаться ими»

В моей дворовой школе, не помню в каком кабинете (биологии?) на стенке висел лозунг, который, помню, меня очень раздражал:

»Не надо ждать милости от природы, взять ее самим - вот наша задача!» Тогда я была уверена, что это такое дуболомное, примитивно-потребительски-большевистское, устаревшее даже уже на тот момент (я знала, что это Мичурин, но это для меня ничего не меняло, ибо кому как ни советским школьникам было знать, что дурацкую идеологию можно вложить практически в любую хорошо сформованную и вырванную из контекста цитату).

А вот теперь задумалась: читал ли Мичурин Гегеля?;)

Ну, ведь и Маркс читал Гегеля и даже "поставил его с головы на ноги", поскольку сам Гегель всю жизнь умудрился стоять на голове. И Ленин читал Гегеля, даже на полях комментарий оставил: "у, сволочь идеалистическая". Почему б и Мичирину его не почитать?

Пафос Гегеля здесь — это общий пафос Просвещения, его веры в космический потенциал человека, в способность постигать вещи сами по себе, в их истине. Именно эта вера двигала новоевропейскую науку со времен ее рождения. Ей противостояли скептики, последователи Юма и Канта, согласившегося с Юмом насчет непознаваемости вещей в их сущности. Если бы физики согласились с Юмом и Кантом, то вся физика закончилась бы.  

Ну Мичурин-то, если и читал, как раз оставил его стоять строго где он и стоял. И вообще в этой речи как-то подозрительно много актуально-узнаваемого. Я историю Германии знаю увы плохо, если не поленюсь, теперь даже взгляну наверное, по какому это поводу она очередной раз «встала с колен» к 1818му...

Несколько фактов из истории Германии: в 1818 г. она только что оклемалась от невероятных унижений, перенесенных ею во время Наполеоновских войн. Началось со страшных поражений, закончилось победами под Лейпцигом и Ватерлоо. Так что было чем гордиться. 

Ближе к нашим дням: германский нацизм впитал в себя учение Дарвина, особенно в его социальном аспекте. 

PS. Я не поклонник Гегеля. 

Эту реплику поддерживают: Катерина Мурашова

только что оклемалась от невероятных унижений

Ага, поняла, с ней это бывает. 

ПС «я не поклонник Гегеля», и Дарвина тоже, это понятно. А кого Вы поклонник? Древних греков?

Есть интересная книга А. Любищева "Наука и религия". Очень советую почитать.

Спасибо, я читала. Признаюсь, что из всего наследия Любищева на меня наибольшее впечатление произвели его дневники. Думаю, что я и посейчас этот феномен до конца не осмыслила и не оценила (то есть «полочку не нашла»).

Его взгляды очень близки моим.

От Ларисы Волохонской

И я присоединяюсь к общему благодарному хору, друзья. Я и не знала, что Любищева теперь публикуют. Могу поделиться личными впечатлениями. Незадолго до смерти,  Александр Александрович Любищев провел небольшой цикл лекций в Ленинграде по приглашению студенческой философской группы при факультете прикладной математики ЛГУ. Лекции были открытые, и народ валом повалил: художники, поэты-писатели, ученые всех специальностей, — вся наша питерская интеллигенция. Происходило нечто похожее на лекции Аверинцева. Пошел мой брат Анри, а с ним пошла и я. Вышел (на костылях, после какой-то операции) высокий, худой, красивый старик, с веселыми сероголубыми глазами. Лекций было, если помню правильно, четыре, все об эволюции. Поскольку видовые различия  земляных блошек, которыми Любищев занимался, проявляются в строении их гениталий, то поводов для веселья было сколько угодно. Говорил он остроумно, шутил: "В пермский период моей жизни..." --  ’У--у! вздыхал зал, какой Вы старый, Александр Александрович!"  Все в таком духе.По существу я, не имея достаточных знаний, запомнила мало.  Молодой человек, который распоряжался лекциями,  в какой-то момент разговорился и сказал: "а вот Вы Александр Александрович ведь тут говорите как идеалист. У нас на Примате (это их факультет так сокращенно назывался) в философской группе есть пять материалистов и два идеалиста." Любищев обнял его за плечи и сказал, чудесно грассируя: "Мой милый друг, такая пропорция меня вполне устраивает."Одна лекция была устроена как полемика. Полемика происходила между А.Л. и прекрасной и ученой Раисой Львовной Берг, причем Раиса Львовна выступала как дарвинистка, а А.Л. как последователь номогенеза, которого придерживался  отец Раисы Львовны, академик Лев Семенович Берг. Раиса Львовна очень хорошо и даже почти что в лицах изобразила процесс эволюции на примере того, как земноводные твари развили себе легкие путем "затаивания и захапывания". Они затаивались, например за кустом, а потом, при виде, например, мухи, делали "хап", и от этого у них якобы развивались легкие, что позволило им по прошествии стольких-то миллионов лет выйти на сушу. А.Л. слушал с большим интересом, а потом в свою очередь сказал несколько загадочно: "Вот Вы знаете, говорят тоже, что человек произошел от обезьяны. Может быть некоторые мужчины действительно произошли от обезьяны, такие неопрятные, непривлекательные, но женщины... -- тут он сделал паузу и мечтательно зажмурился -- ... я думаю, что женщины произошли от птиц." Впоследствии это утверждение обсуждалось, и было сделано заключение, что оно относилось к размерам птичьего мозга.  Помню, что одну лекцию Любищев закончил словами "а вообще в начале было Слово".На этом и я тоже закончу. Спасибо за внимание.Ваша Лариса.

Эту реплику поддерживают: Катерина Мурашова, Алексей Буров

Таким было мое первое доказательство существования Бога.

Алексей, а Вы можете пояснить, почему это сильное и красивое юношеское  желание благодарить за красоту мира (трудно представить себе человека, который хотя бы раз в жизни не встретился с подобным переживанием), Вы восприняли именно как - ДОКАЗАТЕЛЬСТВО существования Бога?

Почему "юношеское", Катерина? Разве из текста не следует, что я и сейчас точно так же думаю? И это не "желание", а нравственное чувство, что совсем не одно и то же, Вам как психологу замечу. И я не "воспринял его как доказательство", я увидел это доказательство, похожее, как я потом узнал, на пари Паскаля, но не тождественное ему.

Да? Вот разница восприятий. Я воспринимаю пари Паскаля не только не похожим, но и чуть ли не противоположным описанному выше феномену «благодарности миру за красоту»

"описанному выше феномену «благодарности миру за красоту»"

Благодарность, о которой речь, никак не "феномен". Феномены принадлежат миру объектов. (from Greek phainomenon "that which appears or is seen," noun use of neuter present participle of phainesthai "to appear"). Нравственное же чувство может быть понято лишь как состояние субъекта, как непосредственность истины долга, а не как объекты, не как то, что кажется и как-то представляется, а как то, что есть. Оно есть ноумен.

И разве миру адресована моя благодарность за красоту? 

От психолога как-то ожидаешь лучшего владения профессионально значимыми терминами и цитирования без перевирания. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

о скептицизме

Проблема скептицизма всплывает в истории постоянно; в последнее время — в виде образов Матрицы, мира-симуляции, мозга Больцмана, мозга в колбе. Все эти образы ставят вопрос о смысле познания, об истине, о достоверности познания. Они не новы: ранее эти вопросы ставились Кантом, Юмом, Декартом, античными скептиками, Платоном. Надо подчеркнуть, что принцип согласия с экспериментом и бесчисленные технические приложения проблему не решают: как знать, не есть ли все это лишь часть наваждения демона Декарта? Знать нельзя, проблема эта решается не знаниями и не рациональными доказательствами, а доверием к Создателю, свободным актом доверия. Декарт так и писал, что без доверия Богу познание обессмысливается, повисает в смысловой пустоте, как неизвестно что. Потому и ставил доверие Богу, наряду с cogito, необходимым условием осмысленного познания. Юм, кажется, прошел совершенно мимо этого декартова преодоления, застряв там же, где и античные скептики, в обессмысливающем все и вся недоверии. Практицистский эмпиризм такое недоверие вполне себе преодолевает, но познавать глубины космоса с ним — полная бессмысленность. Кант высказал противоречивые суждения по этой проблеме. С одной стороны, он настаивал на непознаваемости вещей в их сущности, вещей в себе. С другой же, он пел дифирамбы вере в силу разума (напр. в разборе физико-теологического доказательства бытия Бога). С третьей стороны, Кант ввел аргумент практического разума, который можно распространить и на познание, как необходимый элемент веры в познание вещей самих по себе. Как он сводили все эти три вещи одну с другой, мне неизвестно; возможно, что никак. Физики ХIX века остались с верой в разум, на которой твердо стояли ее основатели, игнорируя скептиков. Но, поскольку решение Декарта мало кому ныне понятно, а поток фундаментальных открытий ослабел, скептицизм снова набирает силу. Его привлекательность понятна — скептицизм снимает всякую ответственность с человека перед Небесами. А какой с меня спрос, когда данных было недостаточно — так примерно может ответить всякий скептик. Докинз так и ответил на вопрос, что он сказал бы Создателю на Страшном Суде.     

До Докинза так отвечал, кажется, Рассел.

Похоже на него, но мне такое место у Рассела неизвестно.

Кажется, в "Почему я не христианин", если мне память не изменяет.

Деистического Бога Рассел вполне допускал. Он никогда не верил в Небесного Отца. Он пишет об этом в последней главе своей последней книги, вспоминая шок, пережитый от гробов и инвалидов Первой Мировой. 

Алеша, не видно, что ты хотел поставить.

Новости наших партнеров