Все записи
06:28  /  28.05.20

1055просмотров

С Прашкевичем, О страхе и мужестве, ДН 10-2019

+T -
Поделиться:

 

Из серии двойных эссе с Геннадием Мартовичем Прашкевичем — писателем, поэтом, историком. Опубликовано в "Дружбе Народов", еще до пандемии.  

~~~~~~~~~~~~ 

О СТРАХЕ

Геннадий Прашкевич

Дорогой Алексей!

Детство и юность моего друга Рауфа Гасана-заде прошли в глухой азербайджанской деревушке. Русский язык Рауф освоил только в университете, зато на всю жизнь сделал его своим языком, естественно, вместе с родным. «Почему у нас (в СССР) вырождаются национальные литературы?» – спрашивал он. И сам отвечал: «Да потому, что в России после революции исчезла двуязычность, как массовое явление.» Свои собственные рассказы Рауф мечтал писать так, чтобы они воздействовали на читателей буквально. Прочел рассказ – и отказался от пива, прочел другой – и поехал на студенческий фестиваль, прочел третий – и занялся выращиванием цветов. Не перекупкой и продажей цветов, а их выращиванием. Пусть цветут сто цветов. Почему нет? Мир един, хотя разъединен тщательно.

Казалось, личная и литературная судьба Рауфа складывается вполне благополучно, но в ночь на новый 1990 год из благополучного новосибирского Академгородка он уехал в Азербайджан, где зенитки уже лупили в упор по пятнистым армейским машинам, и я долго ничего не знал о его дальнейшей жизни. Доходили смутные слухи о том, что мой друг жив, что он принимает участие в выступлениях антивоенной оппозиции, что в знак протеста против гражданской войны он не раз приковывался к памятникам на площадях, объявлял голодовки.

Потом меня разыскало его письмо.

«Поздравляю тебя с Новым годом, желаю больших, сконапель, успехов в вечной и радостной жизни, – писал Рауф. – Помнишь слова: «Поэт, не дорожи любовию народной»? Вот они, наверное, и подорвали истоки моего бедного творчества, ибо на каком-то высшем суде я проиграл свое дело вчистую, а никаких адвокатов под рукой у меня не оказалось. Так что, музы молчат не только, когда говорят пушки, но и когда бурчат животы – у одних от голода, у других от обжорства…» И дальше – о страхе окончательно потерять интерес к творчеству.

Куда ж нам плыть? Что мы боимся терять?

Виктор Петрович Астафьев, к сожалению, уже ушедший, не раз жаловался: «Вот все кричат, прямо в крик идут: «Ох, ах, берегите природу!» А почему-то никто не кричит: «Караул! Караул! Вон какие выросли дети в наших малосортирных квартирах!» А это ведь они, наши дети, губят природу. Подросли и губят. Я не тогда почувствовал страх, когда увидел на берегу осетров сдохших, а когда увидел дохлых ершей. Ерши обычно всё переживают, но, если уж и они сдохли – дрянь дело. К тому же наши браконьеры они ведь везде проникают, и такие они талантливые, что могут уничтожать вообще всё живое, даже не касаясь его. Стали активно кедр оберегать, не стали его валить, просто вырубили всё вокруг, вот кедр сам и попадал…»

И опять о страхе – жить на мертвой земле.

Виталий Волович, прекрасный художник, к сожалению, тоже давно ушедший, в девяностые лихие жаловался мне: «Везде исступленные речи, клятвы, священный бред, а веры никакой, одни шаманы.» Свой чердак в Свердловске Виталий переоборудовал под мастерскую, а время от времени выходил на пленэр. «Когда пишешь с натуры, чувствуешь себя голландцем». Однажды писал Виталий в ясный солнечный день какие-то страшные камни, корни, коряги на заброшенной заболоченной поляне за городом. Все полумертвое, в плесени, в ржавчине, хотя небо над головой сияло чудеснейшее! Казалось бы, пиши этот свет, эту синь небесную, к тому же вывалил из-за кустиков поддатый местный мужичок, агрессивно подышал, покурил, стал указывать. «У тебя все неправильно. Душа поет, какое над нами синее небо, а у тебя?». Виталий ответил просто: «Скоро и этих красок не будет…»

И дальше – о страхе, не имеющем цвета.

Прекрасный писатель Михаил Петрович Михеев рассказывал мне: «В конце тридцатых, Мартович, работал я монтером в электроцехе в Бийске, о литературе ещё не думал, но стихи мучили. «В фабкоме встретились шофер и комсомолка». Однажды на свадьбу друга песню написал. «Есть по Чуйскому тракту дорога, много ездит по ней шоферов». Песню запели, и городская газета вдруг разразилась статьей об ужасном состоянии алтайских дорог, о частых авариях, о плохой дисциплине. «Да и какой может быть дисциплина у шоферов, если они такое поют?» – восклицал автор статьи, приводя строки из моей песни. Утром являюсь в цех, выкликают: «Михеев! В особый отдел!» Я шел и ноги дрожали. В конце тридцатых из особого отдела можно было куда угодно отправиться. Ну, вошел, снял кепку. За столом – особист в форме. Долго и молча смотрел на мои оттопыренные уши. На столе перед особистом тетрадный листок с переписанным от руки текстом. «Твоя работа?» Я честно ответил: «Моя.» Тогда (неисповедимы пути господни) он с силой ударил кулаком по столу. «Михеев! Ты же у нас поэт! Мы тебя учиться отправим…»

И дальше – о страхе, непреодолимом, невнятном.

Или киевский писатель Владимир Иванович Савченко.

В апреле 2003 года мы выступали с ним в Киеве в Дворце техники перед читателями. Двадцать первый век не внёс успокоения в славянские души, горячее своё выступление Владимир Иванович закончил словами: «Боюсь, нам третьей мировой не избежать». И буквально побледнел, услышав из зала весёлый голос: «Ну и что?»

У меня есть книжка «Азбука вины»

И в то же время – нет у меня этой книжки.

Она напечатана, десяток экземпляров ходит из рук в руки, но весь тираж сгорел в Луганске, после обстрела типографии – в пятнадцатом году. Отсюда еще какой-то страх, трудно выразимый, внутренний. Сгорела книга, значит, может сгореть и город. Сгорел город, может сгореть страна. Дальше по расписанию.

Писателем (если ты действительно писатель) движет чувство вины: за то, что ты не успел сделать, и за то, что ты успел сделал. Каждому отпущен определенный срок, мало кто планирует жизнь, скажем, на столетие. А ведь именно события, определяющие конкретно твою жизнь, определяют, в конце концов, историю. У Александра Блока события свои, у Льва Толстого другие, у академика Вернадского – третьи, четвертые – у Ландау или Стивена Хокинга, пятые – у твоего соседа по лестничной площадке.

А всё вместе – история.

В отличие от полётов на самолёте меня нисколько не пугает машина времени – наша жизнь. Благодаря этой удивительной машине (жизни) я побывал в далёких сороковых, видел пятидесятые, шестидесятые, пережил страх карибского кризиса, страх столкновений с маоистским Китаем, помню распад огромной страны, формирование новой.

Наши страхи крупнее нас.

Похоже, они встроены в нас изначально.

Но что мы так боимся терять? Почему одного пугает гражданская война, а другого – особый отдел, а третьего – речной берег, заваленный дохлыми ершами? Почему висит над нами ничем не снимаемый страх одиночества, возможной нищеты, голода, боли, потери близких, даже пресловутой темной комнаты. Ты устаёшь, ты теряешь силы, тебе уже всё равно, но страшно и томительно думать о будущем уходе. Боишься не вырастить ребенка, не дописать книгу, не довести до конца некое открытие, потерять родителей, государство, страну, красоту мира, оставить после себя только то, что можешь оставить, – что нас так томит, что пугает?

Году в шестьдесят седьмом я с коллегой-вулканологом поднимался на вулкан Стокап. На его склоне мы и заночевали. Редкая жаркая ночь стояла над островом Итуруп – теплая, звездная. Бесчисленные огни над головой, бесчисленные огни в океане, мелкие огоньки в поселке внизу, и в звездной сумеречности вниз по склону – лиловые ирисы, порожденные вулканическим гигантизмом. День оказался нелегким. Я лежал на траве и задыхался одновременно и от красоты, и от изматывающей тахикардии, никак не мог уснуть, странный страх мешал мне: вдруг не вернусь к этой земле, к этому океану, к этим звездам? Вдруг ничего этого больше не будет?

Я лежал, прислушивался к бьющемуся сердцу, смотрел на звезды и почему-то думал о тех, кто первыми высадились на этих берегах. Они вообще могли надеяться только на самих себя, потому и оставили нам этот огромный мир.

А уйду я, что останется?

Стоит ли задумываться о таком, если итог предопределен не нами?

В те годы я только ещё начинал задумывался об истории, о нашем месте в ней, о вечном неумолимом страхе терять и терять осознанное, казалось бы, обретённое. Надо было пройти через массу страхов, чтобы осознать свою причастность к истории. Вот я и лежал на склоне вулкана, прислушивался к своему бьющемуся сердцу, и вспоминал записку некоего Михайлы Захарова, семнадцатый век.

Звезды, невидимые течения, отсветы в океане и в небе.

«В коробье у меня кабалы на промышленных людей, да закладная на ясыря – якуцкую женку именем Бычия, да пищаль винтовка добрая. Еще шубенко пупчатое, покрыто зипуном вишневым. А что останетца, то разделить в четыре монастыря: Троице живоначальной и Сергию чюдотворцу, архимариту и келарю еже о Христе з братиею. А они бы положили к Солекамской на Пыскорь в монастырь 20 рублев, и в Соловецкий монастырь 20 рублев, и Кирилу и Афанасию в монастырь 15 рублев, и Николе в Ныром в Чердынь 5 рублев, и еще Егорию на городище 5 рублев. А роду и племени в мой живот никому не вступатца, потому что роду нет ближнего, одна мать жива осталась. И буде мать моя все еще жива, взять ее в монастырь к Троице Сергию. И где изустная паметь выляжет, тут по ней суд и правеж».

А внизу – острова.

За островами – Сибирь.

Холод, снега, траурные лиственницы по горизонту.

Пробежит олешек, оставит след, рассеется, как дым, тучка.

А сейчас там, именно там, где раньше бежал олешек, где плескалась толстая рыба, где левиафан играл в океане – бочки с мазутом, огни, свалки, городская суета, правёж без суда, никакого чувства вины, только страх (явный или неявный), страх ухода.

Так что же мы боимся потерять? Что боимся оставить?

Бренное тело? Усталую совесть? Душу?

И как встретят нас там?

Вообще – встретят ли?

~~~~~~~~~~~~~~~~ 

 

О МУЖЕСТВЕ

Алексей Буров 

Страхи идут на нас со всех сторон, дорогой Геннадий Мартович. Их так много, что страшно и перечислять. Их тьмы и тьмы и тьмы. Да и как оно могло бы быть иначе? Человек стремится удержать и прибавить ресурсы жизни, но власти над ними почти не имеет. Нить везения может оборваться в любой момент—разве можно спорить с такой самоочевидностью? Страх фундаментален, вездесущ, биологичен, а потому в особых объяснениях, кажется, не нуждается. Что нуждается в рассмотрениях и объяснениях—так это сила, побеждающая страх.

С человеком, следующим благому, не может случиться ничего дурного ни в этой жизни, ни в следующей.

К такому выводу пришел отец рационализма Сократ, чьи дни закончились казнью по приговору сограждан. Мудрец имел полную возможность уйти из тюрьмы, где он ждал затянувшегося исполнения приговора, но он отказался этим шансом воспользоваться, свободно и безмятежно приняв назначенную ему афинянами чашу с ядом. Если он был прав, то, как минимум, казнь не нанесла ему никакого вреда. Слова Сократа звучат странно, даже вызывающе—как вообще с таким можно согласиться? Не будем, однако, торопиться в их отвержении на базе самоочевидностей здравого смысла: Сократ был кем угодно, но не поверхностным болтуном и не носителем предрассудков (да и предрассудки афинские были здесь против Сократа); его вызов самоочевидностям был глубоко продуманным и жертвенно подтверждённым.

Жанр переписки не слишком позволяет входить в подробности сократической этики, но, думаю, вполне допускает краткие указания на ключевые элементы. Пользуясь этим, отмечу, что согласно Сократу, основанием и источником всего сущего является таинственное единое всеблагое начало, или Благо. Подлинно бытийствует лишь благое; злое же и дурное есть проявления недостатка благого, принадлежа таким образом к небытию. Человек есть свободный дух, лишь временно пребывающий в теле; мера бытия человека, стало быть, определена мерой его свободного следования благому. В материальном мире благое неполно, есть много злого; тело человека обречено на страдания и смерть, но тело есть лишь своего рода одежда или текущий интерфейс души. Истинной сущности, нематериальной вечной душе, страдания ее временного телесного облачения сами по себе не могут причинить никакого вреда. Вред ей будет нанесен, если она, испугавшись угроз телу, пожертвует благим ради преходящего: ради комфорта или избавления от телесных страданий поступится, скажем, справедливостью. Примерно так, в общих чертах, смотрел на человека Сократ; отсюда органически проистекало его мужество, активность и безмятежность духа, бесстрашие в постановке вопросов и поиске ответов. Здесь же коренилась и его ирония, тонкое оружие укрощения страстей и страхов. На века вперед Сократ задал образец мужества, парадигму, доведенную до предела Христом, принявшим мучительную смерть ради спасения нас всех, свободно следуя воле Отца Небесного. Греки приняли Христа столь естественно еще и потому, что уже долго чтили Его предтечу, Сократа, как знали его со слов «евангелиста» Платона.  

Разумеется, было и есть немало отважных людей, смотрящих на мир атеистически-материалистически. Отвага может быть поддержана героической эстетикой, обостренным чувством справедливости или националистической идеологией; но следует отличать подобные виды отваги от сократического или христианского мужества. Отвага такого рода соседствует или с явной верой в финальную абсурдность, бессмысленность жизни, в отсутствие высшей правды, или с бездумным отношением к этим сущностям. Последним судьей здесь оказывается или мой произвол или воля партии, вождя. Если я даже и справедлив, если мне дорого благо города, народа или человечества, и я готов на жертвы ради этого, то потому, что так хочу, такова моя воля—сама по себе или слитая с волей партии. Но что такое это хотящее Я, неизвестно откуда явившееся и неизвестно куда пропадающее? Почему оно хочет того, а не другого, и какой в этом смысл? Почему моя жизнь должна приноситься в жертву народу, империи, светлому будущему или справедливости? Разве абсурд и бессмысленность, явно или неявно признанные здесь за последнее основание всего, не захлестывают, не уничтожают и все ценности, низводя их к пузырям на воде? Разум, что чистый, что практический, здесь принципиально унижен абсурдом, возведенным, осознанно или нет, в высший исток и основание бытия. Разница между эгоцентриками и фанатиками партии лишь в том, что первые это основание открыто признают, а вторые стараются не замечать.

Выше я написал, что страх, кажется, не нуждается в объяснениях. Точно ли так? Видный германо-американский теолог и философ Пауль Тиллих (1886-1965) выпустил в 1952 году философское исследование  «Мужество быть» (Courage to Be), в котором ввел принципиальное отличие страха (fear) от тревоги (anxiety). Согласно этому различению, у страха всегда есть определенный объект, источник, на котором можно сосредоточится и попытаться снизить его влияние. Тревога же есть осознание субъектом своей конечности, подступающего и пронизывающего небытия; здесь нет никакого специального объекта, создающего угрозу. Тиллих выделяет три вида тревоги: вечной смерти (онтологического небытия), вечного проклятия (морального небытия) и вечной бессмысленности (смыслового небытия). Тревогу можно забывать в механическом однообразии рутины и конформизма, от нее можно бежать в фанатичные группы, избавляться от нее пьянством и наркотиками; эти виды бегства весьма детально рассматривал Эрих Фромм в классическом исследовании «Бегство от Свободы», изданном в Штатах в1941 году.  

На принципиальную разницу между мужеством и чуждым ему бегством от бездны обращал внимание и Ницше, веривший, что человек, ставший сверхчеловеком, может своей силой преодолеть ужас небытия, не пряча от него глаз:

У холодных душ, у мулов, у слепых и у пьяных нет того, что называю  я  мужеством.  Лишь  у  того  есть мужество, кто знает страх,  но  побеждает  его,  кто  видит  бездну,  но с гордостью смотрит в нее. Кто  смотрит в бездну, но глазами орла, кто хватает бездну когтями орла—лишь в том есть мужество. (Так говорил Заратустра)

Могу лишь согласиться с тем, что здесь сказано в отношении холодных душ, мулов, слепых и пьяных. А вот заявление о когтях орла Заратустра выдал не иначе, как будучи и сам крепко выпивши, уподобившись пьяному хозяину Эзопа, Ксанфу, похвалявшемуся выпить море.

Мы появляемся в этом мире на краткий миг, приходя неизвестно откуда и уходя неизвестно куда. В бесконечности времен и пространств, мы обнаруживаем себя на маленьком островке с весьма специальными условиями для возможности жизни и мышления, островке, окруженным чуждыми жизни неведомыми безднами вселенной. Мы знаем лишь малую долю условий нашего существования и роста, будучи лишь немного властны над уже совсем ничтожным их числом. Мы подобны тропическим птичкам, с недоумением обнаруживающим себя в комфортабельном вольере, за стеклами которого стоит уходящая в бесконечность, чреватая всеми видами катастроф, полярная ночь. Ну, схвати-ка эту ночь коготками, Заратустра.

В противоположность Ницше, Тиллих увязывает в одно мужество быть и веру. Но что же есть вера? Что это—результат самоубеждения, насилие над разумом, выдача желаемого за действительное, удобный теоретический посыл? Нет, ничто из этого. Вот ответ Тиллиха:

Faith is not a theoretical affirmation of something uncertain, it is the eхistential acceptance of something transcending ordinary experience. Faith is not an opinion but a state. It is the state of being grasped by the power of being which transcends everything that is and in which everything that is participates. He who is grasped by this power is able to affirm himself because he knows that he is affirmed by the power of being-itself. In this point mystical experience and personal encounter are identical. In both of them faith is the basis of the courage to be.

Вера не есть теоретическое признание чего-то неопределенного, но экзистенциальное приятие того, что сверх уровня обычного опыта. Вера—не мнение, но состояние. Это состояние захваченности той силой бытия, что превосходит существующее, и в которой всякое существующее принимает участие. Захваченный этой силой способен утверждать себя, ибо знает, что утвержден силой самого-бытия. В этой точке мистический опыт и личная встреча тождественны: и там, и здесь вера есть базис мужества быть.

Христос учил бесстрашию, в основе которого—доверие Богу, нашему Небесному Отцу, и готовность идти на жертвы вместе с Ним ради движения вперед. Ищите Царствия Небесного и правды его, а остальное приложится вам. Остальное включит, в том числе, чашу или крест, и дай Бог не сплоховать перед ними.

И кто сделает вам зло, если вы будете ревнителями доброго? Но если и страдаете за правду, то вы блаженны,

вполне в духе Сократа писал обретший мужество апостол Петр. Не сплоховать в глазах Всевышнего—это то единственное, чего нам заповедано бояться. Но это тот единственный страх, что возвышает душу, потому он и есть начало премудрости.

Особого внимания заслуживает напрямую враждебный разуму страх перед ним, мизология. Разума есть за что бояться: его оправдание чего бы то ни было, укладов жизни, картин мира, целей и ценностей, требует продуманного и честного обоснования на его поле; не добившиеся такого оправдания, или хотя бы продления его суда, получают клеймо недостоинства, знак скорой гибели. С другой стороны, люди живут и мыслят тем или иным образом в силу исторически сложившихся, насыщенных противоречиями, обстоятельств и традиций, часто не имея оправданий этим традициям перед лицом рациональной критики. Таким образом возникает оппозиция разума и традиции. На критику разума традиция может ответить либо репрессивно, блокировкой опасных вопросов, табуированием и преследованиями, либо адвокативно, оправдывая себя на поле разума, либо реформативно, пойдя на разумную модернизацию. На уровне социума, предельная форма репрессивности выражается в тоталитарности. На уровне личности, репрессивная реакция соответствует фанатизму.

Борьба разума и традиции — гигантская тема, задающая ядро истории, которую нет возможности здесь даже и затронуть. Скажу, однако же, несколько слов о фанатиках или мизологосах, как их называл Сократ. На Западе вообще и в моих родных Штатах в особенности есть две весьма заметных фанатичных партии, ведущих холодную войну друг с другом: библейских буквалистов и научных атеистов. Своим фанатизмом каждая из них на деле порочит ровно ту сторону, которую как бы защищает. Отрицание возможности чудес так же вненаучно, как и утверждение такой возможности, ибо научными средствами тут ничего доказано или опровергнуто быть не может; отрицание чудес есть кредо особой веры научных атеистов—сциентизма, абсолютизации науки. Наука изучает регулярные, повторяющиеся явления, к которым происхождение жизни, видов, мышления и самой науки относятся не более, чем вопрос о том, почему вселенная подчинена одним, а не другим, физическим законам. На более же фундаментальном уровне, само существование современного естествознания, с его глубоким, хоть и весьма неполным, пониманием вселенной, есть величайшее чудо, величайшее подтверждение нашего родства с Создателем. Фанатизм научных атеистов заключается в табуировании ими одних вопросов происхождения и безосновательной декларацией объяснённости других атеистическим дарвинизмом. С другой же стороны, требования религиозных фанатиков привести школьное образование в соответствие с буквальным прочтением Библии есть признание серьезного дефекта их понимания св. Писания, понимания, не допускающего пересмотра данных о вселенной, сложившихся задолго но великих открытий науки. Я склонен думать, что обе эти партии фанатиков уйдут со сцены в недалеком будущем—ни за одной из них нет достаточно мощной традиции, чтобы долго бросать вызов разуму. С этой точки зрения, весьма характерно появление на интеллектуальном поле Америки ярких адвокативных фигур, консервативных рационалистов, среди которых я бы особо отметил профессора психологии Университета Торонто Джордана Питерсона, журналистов Денниса Прегера и   Бена Шапиро и епископа Римской Католической Церкви Роберта Бэррона. Мое видение будущего Америки и Запада состоит в том, что фанатики всех сортов остаются во вчерашнем дне, авансцена же—за творческими, глубоко мыслящими сопрягателями разума и библейской традиции, консервативными рационалистами.     

Завершая ответ, еще и еще раз перечитываю Ваше послание, Геннадий Мартович.

Я лежал на траве и задыхался одновременно и от красоты, и от изматывающей тахикардии, никак не мог уснуть, странный страх мешал мне: вдруг не вернусь к этой земле, к этому океану, к этим звездам? Вдруг ничего этого больше не будет?

Да, ничего этого когда-то не будет, дорогой друг. Но что станется с нами, любителями странствий? Эта благородная страсть присуща человеку как никаким иным существам, и редко кому удалось реализовать ее в той степени, как Г.М. Прашкевичу. Я и сам немало где побывал, но Вам по-доброму завидую! Когда-то каждый из нас покинет этот прекрасный, грозный, премудрый, безумный и чудесный мир, покинет задолго до того, как успеет насладиться его бесчисленными красотами и чудесами. Хотя оно и противоречит постановлениям священных соборов, я полагаю, что мои и, если не возражаете, Ваши, путешествия не закончатся. Не исключено, что мы еще вернемся и сюда, подзабыв детали прошлых воплощений, но не утратив, как подсказал мне сын Лёва, самого главного: интегралов вкуса, правды, мужества, любви вообще и любви к истине в частности. Может быть, впрочем, и так, что в следующий раз мы воплотимся уже в иной вселенной, но сути дела это не меняет. Важно, что наши возвращения будут не экклезиастовыми возвращениями на круги своя, не кошмарными вечными возвращениями Ницше, не бессмысленными кручениями в колесе страданий, но возможностями еще одного шага вперед и вверх. И кто знает? может быть, в числе прочих, у нас будет и возможность продолжить соавторство в еще невиданных условиях :^) 

На FB: https://www.facebook.com/fireflect/posts/2946159652087932

В ЖЖ: https://scholast.livejournal.com/108112.html 

     

Комментировать Всего 63 комментария
Музыка понравилась.

Симфония!

Спасибо, Светлана. Сократ, правда, говорил об опасности чрезмерной музыки слов — за ней может незаметно растаять их смысл :)

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Светлана Горченко

Алексей, там не чрезмерно,

Там все гармонично:))

Вот этого он и опасался. Гармония убаюкивает. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

это не та гармония, которая убаюкивает.

Там некоторые моменты конкретно взрывают

Это обнадеживает, спасибо, Светлана! Но если текст не вызывает вопросов, то он все же скорее убаюкивает, чем пробуждает. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

Вопросы я люблю.

"... возможностями ещё одного шага вперёд и вверх" - для особых людей? Или для человеческой цивилизации? 

"Не сплоховать в глазах Всевышнего" - про что это раньше всего и в первую очередь? Или у разных людей разное? И как им, таким разным, сосуществовать, договариваться?

Будет ли меньше фанатизма? Или - да, но при этом будет больше цинизма?

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Думаю, что всякий человек рождается именно ради такого шанса. Какой смысл Создателю смотреть на одно и то же топтание на месте, если не хуже? Но вперед и вверх — это трудно, поэтому бывает не так часто. Но и не так редко — иначе мы подобных бесед бы не вели :)

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

«Думаю, что всякий человек рождается именно ради такого шанса.»

"Подобные беседы", как мне кажется, шансы на вперёд и вверх увеличивают. 

И они же способствуют созданию/поиску "общего резервуара" (блестяще сказано!)

Вообще озаботиться созданием общего резервуара - отличная цель! Для цивилизациЙ и для человечества в целом.

Но у меня нет уверенности, что это могла бы быть Библия. Философия? Общецивилизационная этика? Педагогика как наука?

Нравственный поступок, по определению, требует жертвы ради долга. Например, для судьи, на которого давят власти или мафия, нравственным поступком будет вынесение справедливого приговора, несмотря на давление. Какого рода история может давать силы духа для нравственного поступка? Какая-то дорогая уму и сердцу история, выявляющая эту нравственную проблему и задающая высокий смысл праведности, очевидно. Истории такого рода не делаются по заказам или по желанию, но составляют великое наследие народа, как великая поэзия или музыка. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

Воспитать нравственных

Какое-то количество нравственных людей в обществе есть всегда.  И культурных-образованных, пользующихся не только отечественной, но и мировой сокровищницей.

Социальные фасилитаторы тоже обычно есть. Остаётся развивать внегосударственную педагогику - и доля людей с ориентацией вперёд и вверх увеличится.

Число нравственных людей не есть величина постоянная. Как непостоянно и содержание резервуара общезначимых нравственных историй, что и есть нравственный код народа. Я не вижу, что наполняет этот резервуар для современных русских людей. Хотел бы ошибиться, но мне он представляется практически пустым. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

Резервуар - да.

Но то, что могло бы его наполнить, - есть и создаётся.

Осталось сделать его общим.

Вам известны примеры таких историй, Светлана? Хотя бы одну историю такого рода можете назвать?

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

Это же должно объединять многих?

Стругацкие и все, что вокруг них. 

Дмитрий Быков и его педагогико-просветительская работа.

Дмитрий Глуховский.

Юрий Дудь.

Они не чужды нашей вечной культуре и соединяют ее с тем, что создаётся сейчас. В нравственном и культурно-педагогическом планах.

Есть гораздо более достойные имена, но они далеко за периметром резервуара.

Мне не известно ни одной истории этих замечательных авторов, которая бы была общезначимой и имела бы настолько мощное нравственное содержание, что давала бы силы для жертвы тому самому судье под давлением. 

Универсально для любого судьи?

Таких историй нет.

А конкретный судья - хоть с той же "Колымы" Дудя. С "Беслана". Они не все отмороженные, там разделение труда. Кто хочет быть честным - тому дают дела, в которых можно судить по-честному.  Получается честный, но бедный (не сильно, впрочем, бедный, можно и без взяток прожить).

А на самые зашкварные дела есть специальные судьи типа Криворучко, этого никакая история не проймёт.

Истории, о которых речь, постепенно формируют нравственность народа; это действие идет через формирование характеров, десятилетиями. На "Криворучко" м.б. уже никакая история не подействует, но от состояния нравственного резервуара историй зависит, сколько будет в народе таких криворучко, и будут ли они занимать судейские должности. Эти истории составляют духовную пищу народа в долгом времени, на поколения. Если пища скудна и дурна, то таким будет и нравственное здоровье, все будут доходягами, или очень многие. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

«Это действие идёт через формирование характеров, десятилетиями»

У нас был общий резервуар до 1917 года.

Интерес к тому, чем он тогда был наполнен, - растёт.

К тому, чем можно было бы его пополнить, тоже, но с этим сложнее, потому что та гражданская война до сих пор не закончилась.

Тем не менее, процесс идет. И  надежда есть.

Содержание этого резервуара безальтернативно, даже более чем великая музыка и поэзия, вот мой пункт. Ни Быков, ни Дудь, ни XYZ, не заменят историй об Иосифе и его братьях, об Иове и его друзьях, о Руфи, Эсфирь, об Иисусе и Пилате. Даже Пушкин с Достоевским их не заменят, при всей своей гениальности. Да они и не заменили. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

Библия в дореволюционном резервуаре была, и она возвращается,

по счастью.

Что касается безальтернативности - есть вопросы.

В дореволюционный резервуар Библия только начинала входить, Светлана. Если б она там по настоящему была, история была бы иной. Да ведь и издана Библия на русском языке была когда? Русский перевод "Капитала" вышел раньше, чем Библии. Надеюсь, что она возвращается. Но мало кто понимает, насколько это важно. 

Насчет безальтернативности ее в резервуаре — в прошлом веке были 2 впечатляющих попытки выставить альтернативы Библии: научный коммунизм и нацизм. Продемонстрировали они возможность альтернатив или скорее безальтернативность Библии — каждый может решать сам.  

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

Разумеется, речь не об альтернативе Библии

Речь об альтернативах наполнения резервуара.

Там же не может быть одна только Библия?

Разумеется, Светлана, этический резервуар историй имеет структуру. Там есть ядро, центр, и есть его оболочки, отражения, рефлексии, переработки. В самом ядре у народов европейской цивилизации — только Библия. А вокруг много чего. "Властелин Колец" Толкина, например, или книги Роулинг о Гарри Поттере — это все популярные истории, с мощным этическим содержанием, и с теснейшей привязкой к Библии, без которой они не могут быть адекватно восприняты, хотя вполне могут читаться как интересные развлекательные истории. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

Этический резервуар истории

Прямо такая супер-мега-тема...

Хожу и думаю. Это же в педагогику как-то надо? И где набрать наставников, у которых бы это было?

Я знакома с проектом "Учитель для России", там много чего есть, но у наставников молодежи, попавшей в проект, у самих нет понимания, насколько это необходимо. Не говоря уже о базе.

Методически такие задачи не решаются, Светлана. Но каждый может им содействовать, препятствовать или быть безразличным. А там уж — как Бог даст. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

«А там уж как Бог даст...»

Бог-то Бог...

А в России опять время отрицательной селекции.

Как в сталинские времена, когда больше шансов выжить и дать потомство было у вертухаев в широком смысле, чем у людей достойных.

Упорное массовое поклонение Антихристу обязательно приводит к деградации и гибели. Так было всегда.   

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

«Поклонение Антихристу»

В ковидные времена выше риск у тех же православных, неверующие хоть в храмах не заражаются:(((

Ковид — лишь мелкая неприятность на фоне реальных проблем России. От ковида умрет 1% населения, вряд ли больше. А вот упорное поклонение духу тьмы вполне может уничтожить Россию, вернее, то, что от нее осталось. 

«Ковид лишь мелкая неприятность»,

"поклонение духу тьмы" и отрицательная селекция.

Во-первых, 1% - это почти полтора миллиона людей. За всю афганскую войну погибло 15 тысяч - в сто раз меньше. И это только от ковида.

Во-вторых, следствие эпидемии - резкое сокращение продолжительности жизни всех, кроме самых богатых и бессовестных. Нелечение, изоляция, гиподинамия, нехватка полезной еды и тп. Следствие - уход старшего поколения, более нравственного.

В-третьих, наступление государства на гражданское общество под предлогом эпидемии, ухудшение    нравственного климата, продолжение процессов атомизации и распада.

А что такое "поклонение духу тьмы"?

Сталин, несмотря ни на какие разоблачения, остается наиболее популярной фигурой русских людей. Не было, однако, в истории персонажа, точнее выражавшего воплощение Сатаны. Такое поклонение может иметь лишь самые губительные последствия для охваченного им народа.   

Сталин как Антихрист?

Его сатанинской сущности поклоняется ничтожная часть наших соотечественников.

Остальные просто чувствуют свою богооставленность и несправедливость. Если не Бог, то кто? Вот за миф и цепляются.

То есть не Сталину они поклоняются. А мифу о Заступнике за несправедливо обиженных.

Получается, что Сталин у них ‘в резервуаре»,

вместе с величием страны и фантомные болями о его утрате.

Но эти 70% в разных поколениях распределены неравномерно.

При этом доля возрастных будет уменьшаться.

Доля поклоняющихся духу тьмы тоже уменьшится. 

Но ничего правильного в резервуар не добавится. Евангелие ещё куда ни шло, а Библия - ее точно не воспримут.

"Возраст не дифференцирует респондентов по уровню поддержки негативных суждений о вожде"

https://www.levada.ru/2019/04/16/dinamika-otnosheniya-k-stalinu/

Это все равно держится на старших поколениях

Младшие подпитываются их мнением, но собственной энергетики "поклонения духу тьмы" у них нет.

Данные Левада Центра не поддерживают это заключение, Светлана. 

Как договариваться, как доверять договорам и не обманывать доверие — это важнейшие вопросы. Думаю, центральное значение имеют общие священные истории с глубоким нравственным содержанием. На Западе они поставляются Библией прежде всего, которую люди знают прилично, и обсуждают часто. А вот есть ли такой общий резервуар историй для русский людей, и каковы они — большой вопрос. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

Надеюсь, что фанатизм и цинизм не будут хотя бы расти. При своей противоположности, обе эти силы убийственны. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

«Не будут хотя бы расти»

Алексей, само не получится. Потому что и то (фанатизм, как минимум религиозный, а атеистический - как ответка) и другое (цинизм) в нашем обществе умышленно взращивается.

Этому можно противопоставить только здоровую педагогику и здоровую экономику, а у нас и то, и другое гнобится, причём не только властями, но и обывателями.

Замкнутых кругов неразрешимых проблем очень много. Где есть возможность их постепенно размыкать? — вот вопрос.

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

«Замкнутых кругов неразрешимых проблем очень много. Где есть возможность их постепенно размыкаться? - вот вопрос.»

У меня такая узкая специализация - находить способы размыкания замкнутых кругов:)))

Другое дело, что я в этой сфере не самый крутой профессионал, зато универсальный. А более крутые - узкие специалисты:)))

Зато у меня есть какой-никакой успешный опыт в этом деле:))

Практический.

Как это и бывает обычно с твоими постами, прочел с огромным удовольствием и интересом. 

В чем я с тобой не согласен, так это с твоей оптимистической оценкой перспектив разума в нашем обществе. Судьба Логоса в нашем мире, созданным Логосом ("Все через Него начало быть, что начало быть") трагична, что и отразилось и ОТРАЖАЕТСЯ в судьбе тех, через кого он действует в мире. На смену противостояния религиозных и атеистических фундаменталистов не приходит, а давно уже пришло другое противостояние, не менее яростное. И те и другие сражаются, за правду, по своему понятую, а наибольшим влиянием пользуются те, кто отрицает какую бы то ни было правду, открыто ставя на ее место групповой интерес. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

У меня есть надежда в ситуации, которая мне представляется пограничной, Алеша. Не думаю, что епископ Бэррон, например, менее влиятелен, чем Фуко, или я не знаю, кого бы ты назвал из ныне живущих светил темного мира. 

Идеология постмодерна стала идеологией бюрократического аппарата, который оказывает колоссальное влияние на всю нашу жизнь, вплоть до найма на работу преподавателей математики в госуниверситетах. В наши дни, для того чтобы его/ее заявление было рассмотрено, кандидат должен доказать, что он является активистом (!) diversity and inclusion. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

Это, безусловно, проблема, но отнюдь не окончательная победа мизологосов. 

«чтобы его/ее заявление было рассмотрено»

Во-первых, бюрократы не всегда последовательны, сквозь них не так сложно просочиться:)).

Во-вторых, студенты не только на лекциях формируют своё мировоззрение. Они живут в открытом мире. И у многих компас не сбит.

В-третьих, за пределами университетов тоже много чего полезного происходит.

Я не утверждаю, что это катастрофа. И окончательной победы "мизологосов" не будет. 

Эту реплику поддерживают: Светлана Горченко

Ну а тогда я не вижу, в чем твоя критика моего "оптимизма", Алеша :)

Это богоборческие силы, Алеша. Их не удастся урезонить. 

Что значит — урезонить, Алеша? Борьба идей всегда была на Западе, и долго еще будет, надо полагать. И мизологосы не вчера появились, и богоборцы тоже. 

Идеи, овладевая массами, становятся материальной силой.

И это не ново. Не пойму, что ты хочешь сказать.

Помнится, одним  из первых богоборцев был Иаков, заглянем хотя бы в Вики: 

Во время переселения в Вефиль Иаков получил новое (второе) имя от Бога — Израиль. С этого момента потомки Иакова в Писании часто назывались израильтянами.

Однажды во время ночного бдения ему явился Бог в лице ангела, с которым Иаков боролся до рассвета, требуя благословить его. В схватке он повредил своё бедро, но Бог остался удовлетворен его рвением. Иаков получил благословение и новое имя — Израиль («Борющийся с Богом»), с напутствием: «…ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь» (Быт. 32:2728; повторно в Быт. 35:10). Согласно изданию Библейский энциклопедический словарь, имя Израиль на еврейском означает «Божий герой»[7].

Пинхас Полонский сообщает, что "имя Израиль (в ивритском подлиннике — «Исраэль» ישראל) имеет двойственную этимологию: это и «Прямой к Богу» (ישר-אל «Яшар-Эль») и «боролся с Ангелом». «Борьба Иакова, — продолжает Пинхас Полонский, — шла по многим направлениям, ему всё время приходилось преодолевать давление со стороны окружающих. Он боролся с людьми, Эсавом (в синод. переводе — Исавом) и Лаваном, и ангелом Исава (преодолевая свою боязнь перед ним), и также „боролся с Богом“, преодолевая категорию Элоим, суда, предопределённости. Величие Яакова (Иакова)-Израиля в том, что он не принимает „судьбу“, которая исходно выделена ему Свыше, — но, забирая себе предназначенное Исаву (Эсаву), обретает ещё более высокую миссию»[8].

В христианской Церкви было распространено толкование имени «Израиль» как «муж, видящий Бога», что справедливо по отношению к обстоятельствам Богоявления Иакову, но всё же является переводом не имени «Исраэль» (ישראל), а омонимичного ему сочетания איש «Иш» — ראה «Раа» — אל «Эль»[9].

Когда дело доходит до столь глубоких древностей, Миша, я теряюсь в интерпретациях неопределенностей. Наверное, самая старая история о боровшемся с богами человеке — о Гильгамеше, где эта борьба высвечена довольно подробно и конкретно, но все же трансляция ее на современность тоже весьма проблематична.

В определенном смысле к богоборцам можно отнести и Авраама и Иова, и даже Ивана Карамазова. Но относить к ним тех, кто отрицает само существование Бога, мне представляется неудачным словоупотреблением.

Вот некоторые небезынтересные святоотеческие толкования на эпизод богоборества Иакова: Иаков Израиль  

Разбор этих древностей — большая интересная задача, конечно, но тема моей заметки все же иная, Миша. О богоборчестве заговорил Алеша, вообще-то. В современном контексте я не знаю, к кому это слово и в каком смысле может быть применено. А так, в истории, это в том или ином смысле постоянно было, и у Авраама, и у Иова, и задолго до них.

На мой взгляд , Алёша , если уж говорить о библейском сознании и о роли Книги в истории человеческого духа, то "разбор древностей" вовсе не академическое занятие, а вполне экзистенциальное и современное, в этом же и смысл вечной актуальности Книги, или я неправильно понимаю твоё отношение к Библии ? Неужели как к собранию "древностей", наряду с Гильгамешем, Ригведами, или египетской "Книгой мёртвых"? 

Разумеется , в своём комментарии об Иакове, я в большей степени отвечал Леше Цвелику. Вот ещё для него, комментарий отца А. Меня, который цитирует также Вл. Соловьева: 

"На границе обетованной земли, у реки Иавок, совершается загадочное событие: Некто таинственный преграждает Иакову путь, и он вступает с Ним в борьбу. Борьба эта символизирует как бы новое обретение прав на св. землю. Дар Божий дается только тому, кто прилагает усилия (ср. Мф 11:12).

«Не только борется сила Божия с духом человеческим в лице Иакова, но и видит «яко не может противу ему». Сила Божия может все, чего хочет, Она может сокрушить и уничтожить человека, но не хочет. Она хочет внутренней победы, чтобы человек сам, своею волею подчинился Богу и соединился с Ним, и если человек борется и не хочет подчиниться прямому действию силы Божией, она избирает косвенный образ действия: «и прикоснулся широте стегна его». Стегно означает область материальной жизни в человеке... Лишь через познание своей природной немощи гордый дух человеческий смиряется и вместо борьбы ищет благословения... Итак, сила Божия достигла своей цели: человеческое начало само, собственною волею, усиленно и настоятельно требует войти в богочеловеческий союз; он требует благословения и тем самым признает свою подчиненность... Но в этом признании своей подчиненности безусловному началу человек сохраняет свою относительную силу и утверждает свою самостоятельность: что и требуется для целей Божиих» (Вл. Соловьев. История Теократии, II, ХХIII).

С этой борьбой Писание связывает второе имя Иакова — Израиль, которое означает одновременно: «Да владычествует Бог» и «Боровшийся с Богом».

«Вероятнее всего, — замечает современный комментатор, — «борение с Богом» представляет собой нравственный кризис в жизни Иакова, описание которого дано в связи с близкой встречей с братом, страх перед которым вызвал отчаянную мольбу о помощи. Здесь подвергается испытанию вера Иакова, в значительной мере еще не испытанная» (Р. Д. Фейли)."

Миша, я просто не вижу связи темы богоборчества с теми вопросами, что подымаю и обсуждаю в предоставленном эссе "О мужестве".

Ну как же, Алёша, обрати внимание на комментарии отцов церкви , некоторые из них напрямую связывают богоборчество Иакова с темой его мужества  перед лицом Б-га 

Хорошо, но и Гильгамеш был не менее мужествен в своем богоборчестве, наверное. И потом, я не вижу здесь резонанса с современными проблемами. Кто они, нынешние богоборцы, по-твоему?

Очень точный диагноз

"отрицает какую бы то ни было правду, открыто ставя на ее место групповой интерес."

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik