Все записи
МОЙ ВЫБОР 08:51  /  13.12.20

913просмотров

Бог и демон Рене Декарта

+T -
Поделиться:

На предыдущей беседе этого цикла мы разговаривали о пифагорейской вере Галилея и Кеплера, обращая внимание на ее роль в возникновении физики. Напомню, что эта вера, по предложенному описанию, включает монотеизм, богосыновство человека, божественность математики и математичность материи. Иными словами, эта вера представляет собой христианский платонизм, с особым акцентом на роль математики. Ни Галилей, ни Кеплер не спрашивали, на каком основании они эту веру разделяют. Она присутствовала в духе времени, и они ей следовали, не спрашивая и не сомневаясь. В этом смысле прав был Артур Кёстлер, охарактеризовавший этих отцов физики как лунатиков своего рода: ведомые этой верой, они сдвинули горы познания, но сдвинули как бы во сне. Совсем иным был путь Рене Декарта, тоже основоположника новой науки, но в ином смысле, чем Галилей, Кеплер и Ньютон. Та пифагорейская вера, что некритически вела этих отцов-основателей физики, Декартом была, почти вся, философски выстроена как бы с нуля, оригинальным образом была выведена как разумно-необходимая.

О Декарте написаны тысячи книг и статей, многие из них — профессиональными историками философии, посвятившими значительную часть жизни задачам исследования и понимания его наследия. В свете этого может выглядеть странным, что я берусь о нем что-то говорить, будучи любителем. У меня есть два оправдания: во-первых, Декарт мне интересен, и я вижу, насколько его философия актуальна сегодня, может быть, даже более актуальна, чем в его время. Этим пониманием я хочу поделиться с теми, кто рискнет потратить на сие время. Второе мое оправдание состоит в том, что и сам Декарт не был академическим философом, не занимал никаких позиций, но был вольным мыслителем; так что и сам его дух поощряет к прямому обращению и свободным дискуссиям о его наследии. Да и вообще философы прошлого живы лишь в той мере, в какой их стремятся понять в контексте современности, притом не только профессиональные историки философии. Всякое подлинное понимание философа прошлого есть мост из его времени в наше. На этом мосту есть два крайних положения: всё там и всё здесь. В первом случае читателю предлагается погружение в ту эпоху, при безразличии к современности. Во втором, наоборот, философ ушедшей эпохи настолько переодевается в костюм современности, что становится уже неотличим от современника. На свой вкус, я постараюсь выдержать золотую середину; насколько же это удастся — судить читателю. В любом случае, это не лекция по истории философии, и уж совсем не биографический очерк, а обсуждение отдельных аспектов метафизики Декарта, представляющихся мне весьма интересными, важными и актуальными. 

 

Выпускник колледжа иезуитов Ла Флеш и Университета Пуатье Рене Декарт (1596-1650) первым делом решительно поставил вопрос о достоверности знаний и верований. Вот она, радикальная разница Декарта с Галилеем и Кеплером — лунатиком он не был. На что можно смело полагаться, а что, в конечном счете, может оказаться ложным? Как отличить иллюзии от реальности? Как знать, не есть ли всё, что я вижу, в чем привычно уверен, лишь сон? Ведь во сне у меня, как правило, нет сомнений в реальности происходящего, тогда как это всего лишь видение. А что если и видимое мной при свете дня — тоже сон своего рода? Конечно, пишет Декарт, такого рода вопросы не могут не выглядеть чудачеством, но они требуют-таки обоснованного ответа. После напряженных размышлений и даже молитв Пресвятой Деве за помощью, Декарту открывается первая несомненность: несомненность сомнения. Сомнение точно есть. Но ведь сомнение не может быть без сомневающегося — стало быть, есть и сомневающийся; в этом сомневаться нельзя. Может быть, во сне сомневаюсь, но все равно акт сомнения, уж во сне или наяву, несомненен. Далее Декарт расширяет самоочевидность сомнения на самоочевидность мышления: о чем бы я ни мыслил, мышление несомненно самому себе. Можно сомневаться, есть ли на самом деле та роза, которой я залюбовался, но моё сознание любования розой несомненно. Мое мышление регистрирует само себя, а не внешний себе объект, тут нет зазора между мышлением и объектом. Поэтому мое мышление о розе, как и мышление вообще, точно есть; cogito sum, в этом сомневаться невозможно. Я могу представить себя без тела, но без актов сознающего себя мышления, cogito — нет, не могу, продолжает Декарт. Стало быть, мыслящее во мне — и есть я. Я существую именно как мышление, всегда способное осознать себя. Когда не способен — не существую. В этом и есть смысл cogito ergo sum, мыслю, стало быть, существую. Во сне, в бессознательном состоянии, меня нет. Бессознательное — это тоже не я, это внешняя, скрытая от меня реальность.  

Возвращаясь к вопросу о достоверности: хорошо, говорит Декарт, положим себе правилом принимать за истинные лишь те утверждения, сомнение в которых столь же невозможно, как и в cogito sum; всё же остальное, как существование роз, звезд, наших тел, будем полагать ненадежным. Такие утверждения, сомнение в которых невозможно, немыслимо, он называет ясными и отчетливыми, открываемыми в естественном свете истины, lumen naturae. Все, что можно заключить на базе таких суждений, будет абсолютно достоверно.  

Что еще ясно и отчетливо, помимо cogito sum? Математические истины, конечно — продолжал Декарт. Невозможно представить их ложность, ибо они даны мне столь же непосредственно, как и акт моего мышления. Доказательство теоремы может состоять из сколь угодно большого числа элементарных шагов, но каждый шаг должен быть совершенно ясен и отчетлив в своей истине, только тогда доказательство и доказывает.

Когда, к примеру, я представляю себе треугольник, то, хотя такой фигуры, быть может, нигде на свете, кроме как в моей мысли, не существует и никогда не существовало, все равно есть определенная природа, или форма или особая сущность этой фигуры, неизменная и вечная, которая не вымышлена мною и не зависит от моего ума.  (Медитация V)

Третья ясная и отчетливая истина Декарта — существование Бога, как необходимой первоосновы всего. Каким образом? А вот каким: Бог, по определению, есть всесовершеннейшее существо, источник всех благ и совершенств, включая lumen naturae, вместилище ясных и отчетливых истин. У всех благ, сущностей и совершенств должен быть единый предвечный источник — ибо ничто не выпрыгивает само собой из небытия, а предположение множества источников поставило бы вопрос об источнике их согласованности, то есть опять о первоединой основе всего.  Отсюда следует существование Бога: мыслить всесовершенное существо несуществующим невозможно. Отсюда также понятно, что Бог существует иначе, чем мир: как источник мира, Он внеположен миру, или трансцендентен. По сути дела, это т.н. онтологическое доказательство бытия Бога известно со времен св. Ансельма Кентерберийского, жившего на 5 с половиной веков раньше Декарта; с самого начала корректность тех или иных его формулировок вызывала жаркие споры среди теологов и философов; идут таковые и по сей день. Кант, замечу к слову, отнюдь не закрыл тему; его критика онтологического аргумента была отвергнута уже Гегелем. Онтологический аргумент признавался за безупречный Куртом Гёделем, не самым последним экспертом в логике. Последуем, однако же, за Декартом, который обошелся с этим аргументом весьма своеобразно: выставив онтологическое доказательство как третью ясную и отчетливую истину, тут же и поставил все их под сомнение, и сильнейшим образом.

С одной стороны, писал Декарт, в ясных и отчетливых истинах невозможно сомневаться, когда о них думаешь, держишь их в фокусе внимания, в луче lumen naturae. С другой стороны, рассуждает он далее, я могу представить себе некоего могущественного злонамеренного демона, что может навеять на меня любой дурман, вплоть до искажения и извращения lumen naturae, вплоть до извращения элементарных истин математики и даже cogito sum. А если такое мыслимо, то вообще верить ничему нельзя, нет даже той, казавшейся неколебимой, точки опоры ясных и отчетливых истин; всё, включая и очевидность Бога, пропадает, тонет в болоте ненадежности.

Здесь надо остановиться и сделать важное пояснение, ибо современному человеку этот злокозненный демон Декарта обычно кажется нелепой фантазией. Что за чушь? — скажет какой-нибудь современный ученый или изобретатель — зачем ее даже и рассматривать? Да я просто не верю ни в каких демонов! На это можно ответить, что этот демон есть универсальная формула возможных причин того, что мы называем мышлением. Демон подобен платоновой пещере, образу нашего познания, порабощенного чуждыми истине сущностями; это лишь несколько другой, еще более радикальный, способ сказать то же самое. Когда мы думаем о чем-то, стремясь найти истину или приблизиться к ней, мы полагаем, что наш выбор между истиной и ложью не предопределен какими-то посторонними установлению истины силами, что он свободен — а почему, собственно, мы в этом так уж уверены? Демон Декарта может быть и неразумным и бессубъектным; вообще говоря, это не меняет дела. В его роли может выступать Матрица, сны Мозга Больцмана, детерминизм или случайность движений атомов мозга, забавы симулирующих нашу реальность шутников, да мало ли что. Вообще говоря, я не знаю, что стоит за моим мышлением, какие силы и факторы, насколько они мощны, и совместимы ли они хоть с каким-то движением к истине, к чему я стремлюсь; образом демона Декарт и символизирует это незнание. На это мой научный оппонент может возразить, что согласие теории с наблюдением дает критерий истины, и этого достаточно, и не надо выдумывать демонов. Но подождите — ответил бы я ему — каким же образом я могу знать, что и это согласие теории с наблюдениями не иллюзорно? Тут оппонент либо выражает доверие эволюции, либо заявляет, что этого знать нельзя, а потому нечего и голову ломать, что демон Декарта, стало быть — псевдопроблема, что нужно просто постулировать нашу способность продвижения к истине и заниматься делом, а не псевдопроблемами. Ну, аргумент доверия эволюции не выдерживает никакой критики: есть такие вещи, как полезные иллюзии, к которым многие проповедники научного мировоззрения относят чуть не все подряд, кроме разве что науки. А раз наука появилась сравнительно недавно, то стало быть, на одних лишь иллюзиях человечество и выживало почти всю свою историю. Эволюция порождала и отбирала сплошные иллюзии, да и сейчас недалеко от них ушла — вот что получается согласно натуралистам-сциентистам. Более того, не было бы ничего нелепее заключения, что незначительное по размерам и времени жизни существо, сформированное требованиями выживания, как рисует наука человека, тем самым заполучает возможности познавать фундаментальную структуру материи и формирование космоса. Что же касается предложения простого постулирования нашей способности движения к истине, то постулаты подобного рода, взятые с потолка, для нашего удобства или спокойствия — как бы это выразить помягче? — не заслужили бы даже и минимальной критики Декарта. Но даже если и пойти столь неоправданно далеко, допустить странную способность весьма мелкого и мимолетного существа постигать законы гигантской вселенной, то следует и спросить о смысле этого постижения. Зачем оно? Ради простого любопытства, как в один голос твердят натуралисты-материалисты-сциентисты? То есть уподобиться какой-то машинке для измерений и вычислений неизвестно чего и неизвестно откуда взявшегося? А если обернуть это на наше время — еще и запрашивать немалые деньги на удовлетворение бессмысленного желания за общенародный счет? А не дурное ли это дело — следование откровенно бессмысленному желанию? Если же вы хотите сказать, что это желание прекрасно и величественно, то указания на размер вселенной маловато для обоснования этого. Из размера объекта еще не следует ценность его познания; даже и бесконечность может быть дурной.  

Декарт искал ту надежную позицию, с которой открылись бы как возможность, так и смысл познания, притом не локального познания, в размерах своего огорода и в целях выживания, комфорта или развлечения, а глобального, вселенского, и как высокая самостоятельная ценность. Напрямую о ценности познания Декарт нигде, кажется, не говорил, но острота его вопроса о подлинном существовании мира недвусмысленно указывает на импликацию ценности изучения творения Бога, а не наваждения демона. Он ставил вопрос радикально: либо он находит такую позицию, и тогда он сам и все человечество могут осмысленно двигаться вперед, к постижению основ сущего, либо обнаруживает, что такой позиции нет, и тогда останется лишь ковыряться на огороде, ради пропитания или развлечений. Придуманный Декартом злокозненный демон есть не пустой плод его фантазии, а философский образ или символ всех тех мировоззрений, где нет никаких оснований полагать возможность и смысл космического, глобального или фундаментального познания, где остается одна лишь огородная эмпирия в стиле Фрэнсиса Бэкона, старшего современника Декарта. Демон Декарта бросает принципиальный, универсальный, вечный вызов смыслу глобального познания, вызов рационализму. И как же сам Декарт отвечает на этот вызов? Во-первых, он снова обращается к всеблагому Богу, чье существование уже как бы было доказано. Всеблагой Бог не оставит человека в столь безнадежной ситуации непоправимых заблуждений, не допустит искажения самого lumen naturae, естественного света истины. Последнее означало бы, что Бог становится обманщиком, или равнодушным к обману, что есть зло или небытие, но таковые несовместимы с полнотой совершенств, источником бытия. Бог — не обманщик, такова самая главная теологическая формула, логически выводимая Декартом. А раз так, то никакой злокозненный демон не может исказить саму основу познания, lumen naturae, данную самим Богом. Да, ошибки были и будут, но преодолимые; дорога к познанию открывается, в плане смысла и возможности. Хорошо, но точно ли побежден этим ходом демон? Да как сказать. Если мы сосредоточим мысль на идее всеблагого Бога, на натуральном свете разума, ясных и отчетливых истинах — то да, демон побежден, искомая точка опоры обретена. Эта позиция когерентна, самосогласована, познавательно оптимистична. Ну а если мы всерьез задумаемся о возможном всемогущем демоне, то все наши представления о всеблагом Боге и натуральном свете оказываются дискредитированы вместе с глобальным познанием, никакой точки опоры у нас не будет; всё, что мы думаем и представляем, окажется зыбким, как сон, мираж, наваждение Матрицы, грёза Мозга Больцмана, компьютерная симуляция шутников сверху, игра атомов мозга. Такую позицию опровергнуть нечем, ибо тут дискредитирована сама среда доказательств и опровержений, дискредитирован сам разум в своей основе. Проведя нас по двум альтернативным возможностям — Бога и разума, раз, и злого демона с огородной эмпирией, два — Декарт на самом деле оставляет нас на развилке. Выбор моего пути — за мной, как свободным человеком.

Но что же тогда показал Декарт в итоге всего этого путешествия? Немало, на самом деле. Он показал неотделимость веры в разум от веры во всеблагого Бога. Одно влечет другое, но не логически, а металогически. Вера в разум оказывается бессмысленной, оказывается ничем не обоснованным предрассудком, если не подкреплена верой во всеблагого Бога; последняя есть необходимо-разумное условие первой. А если нельзя доверять разуму, то вообще ничему доверять нельзя, никаким идеям и представлениям, все может оказаться сном и миражом. Таким образом, разум приводит к Богу двумя путями: через ясную и отчетливую очевидность онтологического аргумента и через осознание условий разумности веры в разум. Предрассудок, заметим еще, есть некоторое частное и необоснованное убеждение. Вера в разум, никак не обоснованная, а часто и неотрефлектированная, есть именно предрассудок. А вот вера во всеблагого Бога — не предрассудок, ибо Бог — не одна из частностей мироздания, но его исток и единая предельно глобальная основа, единственно-разумный терминус познания. Поэтому вера в разум лишь тогда перестает быть предрассудком, когда понимается через веру во всеблагого Бога, укоренена в ней. Вот каким образом Декарт подводит итог своим доказательствам бытия Бога в «Рассуждении о Методе»:

Наконец, если существуют еще люди, которых и приведенные доводы не убедят в существовании Бога и их души, то пусть они узнают, что все другое, во что они, быть может, верят больше, как, например, что они имеют тело, что есть звезды, Земля и тому подобное,– все это менее достоверно. Ибо хотя есть моральная уверенность в подлинности этих вещей, так что в них невозможно сомневаться, не впадая в чудачество, однако, когда дело касается метафизической достоверности, то нельзя, не отступая от разумности, отрицать, что есть основание не быть в них вполне уверенным. Стоит только отметить, что точно так же можно вообразить во сне, что мы имеем другое тело, видим другие звезды, другую Землю, тогда как на самом деле ничего этого нет. Ибо откуда мы знаем, что мысли, приходящие во сне, более ложны, чем другие? Ведь часто они столь же живы и выразительны. Пусть лучшие умы разбираются в этом, сколько им угодно; я не думаю, чтобы они могли привести какое-нибудь основание, достаточное, чтобы устранить это сомнение, если не предположить бытие Бога. Ибо, во-первых, само правило, принятое мною, а именно что вещи, которые мы представляем себе вполне ясно и отчетливо, все истинны, имеет силу только вследствие того, что Бог есть, или существует, и является совершенным существом, от которого проистекает все, что есть в нас. Отсюда следует, что наши идеи или понятия, будучи реальностями и происходя от Бога, в силу этого не могут не быть истинными во всем том, что в них есть ясного и отчетливого. И если мы довольно часто имеем представления, заключающие в себе ложь, то это именно те представления, которые содержат нечто смутное и темное, по той причине, что они причастны небытию. Они в нас только потому неясны и сбивчивы, что мы не вполне совершенны. Очевидно, что одинаково недопустимо, чтобы ложь или несовершенство как таковые проистекали от Бога и чтобы истина или совершенство происходили от небытия. Но если бы мы вовсе не знали, что все, что есть в нас реального и истинного, происходит от существа совершенного и бесконечного, то, как бы ясны и отчетливы ни были наши представления, мы не имели бы никакого основания быть уверенными в том, что они обладают совершенством истины.

Таким образом, монотеистический блок пифагорейской веры Декарт выстроил как метафизическое условие разумности веры в рациональное устройство мира. Убрав традиционные фигуры с шахматной доски философии, он показал, почему там должен быть Бог как всесовершенное существо. Помимо онтологического доказательства, Декарт отмечал, что на Бога указывает уже математика, чьи ясные и отчетливые идеи не имеют никакого отношения ни к биологии, ни к психике человека, ни к особенностям природного мира. Местом, где эти вечные идеи могут пребывать, может быть лишь Ум Бога. Математичность же природы вытекала у Декарта из интуиции конструктивности: среди ясных и отчетливых идей, математические обладают той особенностью, что позволяют выстраивать сколь угодно длинные цепочки, сохраняющие эту ясность и отчетливость. Природа, как нечто сконструированное, таким образом, представляется соответствующей конструктивности математики. В отличие от доказываемого им монотеизма, эту пифагорейскую линию Декарт излагал скорее как догадку, чем доказательство. Единственный пифагорейский пункт, нигде, кажется, Декартом не обозначенный, но несомненно имплицируемый, есть богосыновство. У Декарта эта импликация присутствует в доказательстве, что Бог не допустит искажения естественного света истины, ибо Он не обманщик. Но чтобы такое искажение допустить, у Бога могут быть самые разные, неведомые нам, резоны. В конце концов, человек есть ограниченное создание, которому одно дается, а другое—нет. Крылья вот не даны человеку — почему же способность глобального познания должна быть обязательно дана? Это не противоречило бы высказанным аргументам Декарта, но шло бы вразрез с его невысказанным убеждением о Боге как Небесном Отце, связь с которым проходит через нашу способность постижения истины.

Понимание мировоззрения Декарта было бы существенно неполным, если опустить то, что Карл Ясперс сразу же подчеркивает в своей лекции о нем, в четвертом томе «Великих Философов»: при всей радикальности сомнений, Декарт был, всю жизнь, благочестивым католиком. Перешедшая в Католичество из Лютеранства шведская королева Кристина, последняя ученица Декарта, прямо говорила, что сменила конфессию под его влиянием. Последние часы своей жизни в Стокгольме он провел в долгой исповедальной беседе со священником. Как это вообще возможно? Тут одна из загадок личности великого мыслителя. Величие его духа, подлинная свобода мысли, излучаемая каждым его словом, не позволяет согласиться с пошлым мнением о его двуличии, его маскировке. Это была цельная, свободная, великолепно уравновешенная натура, без каких-либо следов внутренних изломов и тяжелых конфликтов. Но как же тогда два таких разных Декарта могли гармонично уживаться в одном? Ясперс отмечает, что истина являлась Декарту не только в луче естественного света, но и в сверхъестественном свете мистических откровений, даруемых лишь избранным. Об этом последнем, главном, свете, Декарт не писал в своих философских трудах, но отмечал его в письмах. Главная, мистическая, компонента мировоззрения Декарта была им скрыта от читателя его сочинений, к которому он обращался только через разум, но не через откровения. Декарту, как и его великим схоластическим предшественникам, было важно понять пути разума самого по себе, без поддержки откровений — этой задаче и была посвящена его философия.  

Казалось бы, у Декарта было преимущество перед Кеплером, Галилеем и Ньютоном: пифагорейское мировоззрение он критически выстроил, шаг за шагом, а не унаследовал как бы в лунатическом сне. Казалось бы, это должно было ему помочь в построении новой науки о природе. Но в научном отношении он проиграл; его вклад в новую физику оказался заметно слабее, чем у великих 'лунатиков'. Самое же интересное в том, что проиграл он не по случайным причинам, а именно в силу своей ясной и отчетливой философии, будучи именно ею введен в заблуждение. В силу своих познавательных постулатов, Декарт не допускал в физике никаких странных или непроясненных сущностей. Теория природы должна покоиться на ясных и отчетливых аксиомах, как в геометрии, и точка. Например, в ней не должно быть такой штуки, как дальнодействие. Если Солнце там, а Земля здесь, то Солнце само по себе не может притягивать Землю, обязательно должна быть промежуточная сущность, которая и закручивает Землю, как и другие планеты, по их траекториям. Исходя отсюда, Декарт постулировал некие межпланетные вихри. Подобные же вихри заставляют брошенные вверх камни падать. Хотя Декарт жил до Ньютона и Лейбница, при его математической одаренности он мог бы, кажется, увидеть несостоятельность этой теории. Мог, но не увидел. Представляющееся ясным и отчетливым может и затмевать истину, получается. Следуя иной стратегии, Галилей ввел в физическую теорию вакуум отнюдь не как ясное понятие, а как нечто, соединяющее в себе простоту и загадочность. Он принял странное дальнодействие, представляя падение камней на Землю при полном вакууме, где никакой среды, направляющей камень к Земле, нет по определению. То же допущение сделал и Ньютон, преодолевая внутреннее сопротивление весьма странной идее. 'Лунатики' Галилей и Ньютон осознанно шли на загадочные гипотезы, которые позволяли делать измеряемые предсказания, на странные гипотезы, за которыми мерцала для них надежда на продвижение к истине. Стратегию такого рода Декарт отвергал с порога, сразу требуя полной ясности и отчетливости аксиом. Кто же ослепил Декарта этим сплошным сиянием света — он сам или злокозненный демон? Упорные попытки запаковать реальность в любимую схему чреваты как открытиями, так и слепыми пятнами — и нет метода гарантировать достижение одного или избегание другого. Мир есть величайшая загадка; хорошие загадки методически не разрешаются, а самые лучшие имеют неожиданные, элегантные и парадоксальные ключи. Слегка перефразируя Эйнштейна — Господь не злонамерен, но искусен. И как мастер загадок тоже.

Но если Декарт так поскользнулся, в плане физики, на своей ясной и отчетливой философии, то в чем же его главная заслуга перед человечеством? Если выразить коротко, то Декарт задал парадигму философии, критического построения когерентной картины мира, как жизненно важного дела свободного человека. Можно спокойно жить, довольствуясь расхожей мудростью духа времени, господствующей картиной мира, не утруждая себя критическим к сему отношением. Можно и наоборот, считать, что все картины мира равно бездоказательны и жить расхожим скептицизмом ко всему и вся, тоже не утруждая себя вызовами этому скепсису. Сонный догматизм, сонный скептицизм — велика ли разница, если подлинного мышления нет ни там, ни здесь? Философия Декарта не догматична и не скептична, она ортогональна всей этой плоскости. Можно сказать, что он учит мышлению, или свободе, или подлинному существованию — и это будут лишь разные способы указать на одно и то же.

Комментировать Всего 15 комментариев

Замечательное эссе, Алеша, спасибо! 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Алексей Буров

Спасибо, Миша! 

Декарт — один из особенно дорогих мне авторов, и я долго работал над эссе, боясь упустить существенные аспекты мышления этого великого человека. 

О, Декарт!Загадочная биография. Если я ничего не путаю, иные биографы говорили, что умер он от того, что не выдержал режима бесед  ранним утром на философские темы, который предложила шведская королева. А он любил спать утром... Но есть в биографии и версия отравления... Простите, дорогой Алексей, что я начал с второстепенного. Мне это доступнее сейчас, чтобы сразу поддержать Вас. А  текст почитаю в течение дня непременно... Просто надо поймать  состояние, когда голова ясна и мысли чисты:), чтобы  проникать в текст и  хорошо воспринимать. Спасибо. Вернусь сюда, надеюсь, не только с этими вопросами по биографии...

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Да, дорогой Эдуард, есть такое предположение, что радикальная смена режима сна подорвала здоровье Декарта.

Надеюсь, моя заметка будет вам интересна. Заходите, буду, как всегда, рад. 

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Из того немногого, что я усвоил, прочитав половину: в самом деле, Лунатиком Декарт  не был: ни в прямом, ни в переносном смысле;). Мышление и сомнение - полезно задержать внимание нас, читателей, на этой точка, и на другой, хотя и  известной, тоже: "я существую именно как мышление, всегда способное осознать себя. Когда не способен - не существую".

Впрочем, меня восхищают суждения нематематика Декарта, что невозможно представить ложность очевидных  математических истин. И рождают вопрос: значит есть неочевидные математические истины? Это не оксюморон? Извините, может быть, вопрос наивный...

 Ну, а рассуждения о Демоне Декарта - это класс, дорогой Алексей! И о ценности познания... Вообще, очень интересно. Я заставил себя сейчас выйти на прогулку на полчаса. И думал только о Декарте.  Делюсь  с ходу...Продолжу, конечно, чтение текста, но для меня наслаждение  - комментарии:). Правда. Спасибо

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Дорогой Эдуард, Декарт был одним из великих математиков богатого математическими гениями века. Он — отец аналитической геометрии, он рассчитал угловой размер радуги. О математических истинах у меня вот как сказано: "Доказательство теоремы может состоять из сколь угодно большого числа элементарных шагов, но каждый шаг должен быть совершенно ясен и отчетлив в своей истине, только тогда доказательство и доказывает." Каждый шаг доказательства несомненен. Но таких шагов бывает много, и сама теорема изначально неочевидна. Эйнштейна в детстве восхитила одна из теорем, приводимых в "Началах" Евклида, что три медианы треугольника пересекаются в одной точке и делятся ею в отношении 2:1. Разве это очевидно? Нет. Но каждый шаг доказательства Евклида совершенно несомненен в своей истине. 

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

суждения нематематика Декарта;(

Извините,  нехорошо влезать мне в разговор неподготовленным. Спасибо.

Mea culpa, дорогой Эдуард! Я должен был хоть что-то сказать в тексте о Декарте-математике. Не сказал, оказавшись полностью захваченным Декартом-философом :^)

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Спасибо, Алеша. Особенно актуально для меня то, что ты ясно обозначил эту развилку - либо Бог Разума (наверное, правильнее тут употребить термин Логос), либо безумие, в котором человек хватается то за то, то за другое лишь из слабости и желания примкнуть к той или иной толпе. 

Эта развилка у Декарта есть, дружище, но битым словом она не обозначена. Мне она стала ясно видна после определенных картезианских медитаций, но в текстах Декарта она прикрыта противоречивыми доказательствами, его прогулками от Бога к демону и обратно. Непроговоренности Декарта возникают из его строгого намерения не заходить в своих публикациях в область теологии. Думаю, поэтому он и слово "Логос" не употреблял, находя его слишком нагруженным теологией. 

Тем более ценно, что ты ясно обозначил эту развилку.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

"Ясность и отчетливость утверждений" — для меня это самый сомнительный принцип в философии Декарта, кстати, противоречащий его же принципу сомнения. Что может быть яснее, чем вращение Солнца вокруг Земли — и вот однако же...

Мне гораздо ближе принцип удивления, положенный Аристотелем в основу философии и познания вообще. "«Ибо и теперь и прежде удивление побуждает людей философствовать, причем вначале они удивлялись тому, что непосредственно вызывало недоумение, а затем, мало-помалу продвигаясь таким образом далее, они задавались вопросом о более значительном, например о смене положения Луны, Солнца и звезд, а также о происхождении Вселенной. Но недоумевающий и удивляющийся считает себя незнающим...» ("Метафизика"). Аристотель показывает, как житейское удивление переходит в философическое по мере того, как распространяется на «более значительное», на основы бытия, на происхождение Вселенной и т.п.

Развитие — и своего рода гипербола — аристотелева принципа есть критерий Нильса Бора: достаточно ли эта идея безумна, т.е. из-уми-тельна, чтобы быть истинной. 

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

некоррумпированность lumen naturae

Да, Миша, с ясностью о отчетливостью Декарт заведомо перебрал, требуя таковых от аксиом природы, о чем и я пишу в конце статьи. Однако, твой как бы опровергающий Декарта пример кажущегося вращения Солнца вокруг Земли не вполне адекватен: ни вращение Солнца вокруг Земли, ни наоборот, Земли вокруг Солнца, по Декарту, не есть ясные и отчетливые суждения. Декарт прежде всего проводил этот принцип как веру в некоррумпированность самой способности следовать истине, некоррумпированность lumen naturae. И он неслабо продумал этот принцип — вот его главная, на мой взгляд, заслуга. 

Кстати, уж насчет вращения Солнца вокруг Земли - это несомненный факт наблюдения, который физика совсем не отрицает. Где бы ни находился наблюдатель, Солнце будет вращаться вокруг него, будь то на Земле, Луне или на какой нибудь комете.

Да, так Декарт и писал на самом деле, Алеша. Я не знаю, что такое роза, которой я любуюсь, и что на самом деле существует на ее месте — писал он — но я точно знаю, что я любуюсь тем, что вижу как розу. Ясным и отчетливым утверждением является лишь последнее.  Применительно к движению Солнца, это бы означало нечто типа — я знаю, что вижу Солнце пересекающим небосклон. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik