Все записи
22:58  /  18.03.15

6757просмотров

Тень науки. Часть вторая и последняя.

+T -
Поделиться:

 

Начало статьи здесь.

Р. Фейнман

Атеистом был, например, Ричард Фейнман (1918-1988)—один из самых известных физиков второй половины прошлого века, харизматичный нобелевский лауреат, автор фейнмановских диаграмм, интегралов по траекториям и блистательного курса лекций по физике. На вопрос интервьюера: “Вы относите себя к агностикам или атеистам?” Фейнман ответил:  «К атеистам. Называть себя агностиком было бы для меня попыткой улизнуть и выглядеть покладистей, чем я есть по этой части. (Agnostic for me would be trying to weasel out and sound a little nicer than I am about this.)» Хорошо, но ведь атеизм есть отрицание, а в чем была позитивная вера Фейнмана? На этот счет сомневаться не приходится—Фейнман был вдохновенным певцом прекрасной математики, выражающей законы природы. Вот одна из примечательных цитат на этот счет, из “Характера физических законов”, большой статьи 1965 года:

“Подводя итоги, я хочу воспользоваться словами Джинса, который сказал, что "Великий Архитектор, по-видимому, был математиком". Тем, кто не знает математики, трудно постичь подлинную глубокую красоту природы. Сноу говорил о двух культурах. Я думаю, что разница между этими культурами сводится к разнице между людьми, которые понимают, и людьми, которые не понимают математики в той мере, в какой это необходимо, чтобы вполне оценить природу. Жаль, конечно, что тут нужна математика, потому что многим людям она дается трудно. Говорят - не знаю, правда ли это - что один царь, которого Евклид пытался обучить геометрии, стал жаловаться на трудности. Евклид ответил: "Нет царского пути к геометрии". И его действительно нет. Физику нельзя перевести ни на какой другой язык. И если вы хотите узнать Природу, оценить ее красоту, то нужно понимать язык, на котором она разговаривает. Она дает информацию лишь в одной форме, и мы не вправе требовать от нее, чтобы она изменила свой язык, стараясь привлечь наше внимание. Никакими интеллектуальными доводами вы не сможете передать глухому ощущение музыки. Точно так же никакими интеллектуальными доводами нельзя передать понимание природы человеку "другой культуры". Философы пытаются рассказать о природе без математики. Я пытаюсь описать природу математически. Но если меня не понимают, то не потому, что это невозможно. Может быть, моя неудача объясняется тем, что кругозор этих людей чересчур ограничен и они считают человека центром Вселенной.”

Итак, у Природы есть свой язык, и это язык прекрасных математических форм. Кто понимает математику—тот слышит слова самой Природы, внемлет их красоте, подобно музыканту, наслаждающемуся звуками чудной симфонии. Остановимся, однако, на минуту, и задумаемся. Фейнман, кажется, говорит здесь не как безответственный поэтический болтун, а как большой ученый, от которого ожидается не хмельная речь неспособного к строгой мысли представителя «другой культуры», но ясность и отчетливость формулировок высокого эксперта. Что это вообще значит—“Природа говорит прекрасными математическими формами”? С чего вообще у Природы такой дар—говорить, да не как попало бормотать, а высоким, прекрасным математическим стилем? И если вдруг у нее такой дар как-то оказался, то, надо полагать, она и думает хоть немного, прежде чем что-то сказать? Или кто-то другой думает за нее? Впрочем, вот же: “Подводя итоги, я хочу воспользоваться словами Джинса, который сказал, что "Великий Архитектор, по-видимому, был математиком".” А, ну тогда ясно! Великий Архитектор, конечно же, и говорит с нами, через Природу и посредством нее. Все встало на место, очень хорошо. Но позвольте, позвольте… Ведь только что мы узнали из достоверного источника, что Фейнман—атеист, и строжайшего устава. Какой такой Архитектор, что за чепуха? Как это все понимать вообще? Кто же здесь вообще говорит и думает ли хоть кто-нибудь? На каком основании в строгую обитель неумолимого атеиста Фейнмана допущен вдруг не кто иной, как—вот-те раз—“Великий Архитектор”!, да не по пустячному делу, а по наиглавнейшему, ради объяснения высшей сущности законов природы, их математической красоты, подобной красоте прекрасной музыки? Тут одно из двух: или Фейнман всех обманул, никакой он на самом деле не атеист, и даже не агностик, или же, отключив почему-то ум, предался безответственной болтовне именно по главному вопросу о “характере физических законов”. Да и укоризна в адрес людей другой культуры, чей кругозор настолько низок, что человека они считают центром Вселенной,—не странновата ли она в устах того, кто нимало не сомневается в способности продвинутой части человечества, к которой и он принадлежит, слушать и понимать прекрасноговорящую Природу собственной персоной? Неужели Фейнман хотел сказать, что такая способность имеет столь низкую цену, что никак нельзя ее уподобить положению в центре Вселенной?

Но не слишком ли мы строги к великому физику? Ну, сказал неудачно—с кем не бывает?—но, может, в другом месте поправился? Прогнал неуместного Архитектора, и как-то примирил, согласовал атеизм с гениальной Природой? Что я могу сказать на это, читатель? Кажется, мною просмотрено все, написанное Фейнманом, на эту тему, и вот, не только попытки согласования атеизма с красотой и познаваемостью законов Природы не найдено, но и, стыдно сказать, даже вопроса об этом согласовании не обнаружено. Судя по всему, не озаботился он вопросом, как одно из его важных убеждений согласуется с другим, наиважнейшим. Скажу более—Великий Архитектор тут допущен отнюдь не по ошибке, и не в приступе поэтической безответственности. Не только Фейнману, но и никому иному за все века науки объяснить красоту и познаваемость ее законов без отсылки к Творцу не удалось. И не удастся.   

Понимание Фейнманом религии, однако же, было много глубже, чем могло бы показаться на основе вышесказанного. Как видно из нижеприведенного отрывка его статьи «Отношения науки и религии», Фейнман в полной мере отдавал себе отчет как в важнейшей духовной роли теистических религий вообще и христианства в частности, так и в драматизме конфликта веры и рационального познания.

«Turning to the third aspect of religion–the inspirational aspect–brings me to the central question that I would like to present to this imaginary panel. The source of inspiration today–for strength and for comfort–in any religion is very closely knit with the metaphysical aspect; that is, the inspiration comes from working for God, for obeying his will, feeling one with God. Emotional ties to the moral code–based in this manner–begin to be severely weakened when doubt, even a small amount of doubt, is expressed as to the existence of God; so when the belief in God becomes uncertain, this particular method of obtaining inspiration fails. I don’t know the answer to this central   problem–the problem of maintaining the real value of religion, as a source of strength and of courage to most men, while, at the same time, not requiring an absolute faith in the metaphysical aspects. Western civilization, it seems to me, stands by two great heritages. One is the scientific spirit of adventure–the adventure into the unknown, an unknown which must be recognized as being unknown in order to be explored; the demand that the unanswerable mysteries of the universe remain unanswered; the attitude that all is uncertain; to summarize it–the humility of the intellect. The other great heritage is Christian ethics–the basis of action on love, the brotherhood of all men, the value of the individual–the humility of the spirit… How can we draw inspiration to support these two pillars of Western civilization so that they may stand together in full vigor, mutually unafraid? Is this not the central problem of our time?»   (The Pleasure of Finding Things Out: The Best Short Works of Richard P. Feynman, Helix Books, p. 257)

Ниже я предлагаю свой перевод этого отрывка:

«Обращение к третьему аспекту религии [после метафизического и законоучительного—АБ], вдохновляющему, подводит меня к тому центральному вопросу, что я хотел бы представить воображаемому комитету. Сегодня источник вдохновения, дающий силу и душевное благо, в любой религии тесно связан с ее метафизическим аспектом; иными словами, вдохновение черпается из труда ради Бога, ради следования его воле, ради единения с Богом. Такого рода эмоциональные связи с моральным кодом начинают существенно ослабляться, когда сомнение, даже небольшое, выражается по отношению к существованию Бога; так что, когда вера в Бога становится шаткой, этот путь к обретению вдохновения закрывается. Я не знаю ответа на эту центральную проблему—проблему удержания подлинного значения религии, как истока силы духа для большинства людей, избегая в то же время требования веры в ее метафизические аспекты. Западная цивилизация, как мне представляется, стоит на двух великих наследиях. Одно есть научный дух дерзновения (adventure)—дерзновения к неизвестному, которое должно быть осознано неизвестным (unknown), дабы стать исследуемым; этот дух требует, чтобы непознаваемые (unanswerable) тайны вселенной оставались без ответа; требует принятия господства неопределенности; суммируя—требуется кротость интеллекта. Другое великое наследие есть христианская этика, задающая деятельность на основе любви, всеобщего братства, значения отдельного человека—кротость духа. Где нам добыть вдохновение ради укрепления этих двух опор Западной цивилизации, чтобы они стояли вместе, крепко и без взаимного страха? Не есть ли это центральная проблема нашего времени?»

Как обрадовала меня, с юных лет восхищенного фейнмановскими лекциями по физике, эта статья, где сила его мысли раскрывается-таки на поле философии! Фейнман делает здесь ценнейшее наблюдение о противоречии науки и религии не на уровне рациональных аргументов, как это обычно представляется, но на глубине стилей и парадигм мышления. Наука, как поясняет Фейнман, устанавливает свои критерии знания, за пределами которого она требует осознанного неведения, а за определенной чертой—даже принятия неотвечаемости, unanswerable, отказа от знания. Отсюда  следует, что религия, смеющая утверждать там, где научный дух в таком праве отказывает, требуя молчания о непознаваемых «тайнах вселенной», входит тем самым в конфликт с этим духом. Но не удивительна ли эта забота об unanswerable, провозглашаемая Фейнманом не от лица религии, но науки? Во всяком случае, она стоит того, чтобы к ней получше приглядеться. Речь, подчеркнем, не идет о тех вещах, которые пока неизвестны науке, но потом могут быть найдены. Это—сфера пока неизвестного, но в принципе отвечаемого, научно-познаваемого, yet unknown, but answerable. Тут все ясно—религия не должна навязывать свои представления науке на ее поле. Не эти во многом разрешенные и понятно как разрешаемые проблемы двух магистериумов волнуют здесь Фейнмана. Подлинный конфликт науки и религии, неразрешаемый очевидными конвенциями разделения научного и метафизического, Фейнман видит в другом; он указывает на метафизические требования научного духа, требования касательно принципиально unanswerable, по самой своей сути находящемся за пределами научного познания. Но подождите, почему вообще духу науки должно быть дело до unanswerable, о чем наука в принципе знать не может? Почему этот дух не может ограничиться своими дерзаниями к неизвестному, но познаваемому, unknown but answerable? Что отвечает на это Фейнман? Ничего, he does not answer. Как в этой статье, так и в других публикациях Фейнмана причина заповеди молчания, налагаемой могущественным духом науки в адрес научно-непознаваемого, сама покрыта молчанием.

Можно только предполагать, отчего духу науки потребовалась неприкосновенность ее unanswerable, отчего он так настойчиво требует всеобщей присяги вечного молчания по этому адресу. Думается, однако, что ответ довольно прозрачен. Выставляя требование всем молчать там, где науке сказать нечего, пророк ее духа Фейнман неявно провозглашает научное познание единственным источником истины, царицей познания, чей высший авторитет не должен умаляться никем и ничем. Если сама царица знать не может, то и подданные должны воздержаться от утверждений. Там, где царица немеет, никто не должен сметь раскрывать рот. Вот и молодой Витгенштейн тому же наставлял: «О чем нельзя говорить, следует молчать». Витгенштейн, правда, отрекся от этой заповеди, как от ошибки молодости; Фейнман же держался ее, судя по всему, до конца дней. Всем заткнуться, раз царица молчит. “Shut up and calculate—заткнись и вычисляй”, как провозглашала знаменитая заповедь ученого, приписываемая в том числе и Фейнману. Тут же она от имени духа науки распространяется и за его пределы. Такую вот удивительную «кротость интеллекта» требовал дух науки устами своего пророка.  

 

В.Л. Гинзбург

Перейдем теперь с западной на российскую почву; поговорим о взглядах нобелевского лауреата, крупнейшего отечественного физика последних десятилетий, виднейшего атеиста Виталия Лазаревича Гинзбурга (1916—2009). Вот несколько цитат из его атеистических статей (пунктуация сохранена):  

«…вера в Бога или богов это вера в существование чего-то сверх природы, чего-то управляющего природой или даже порождающего Вселенную, жизнь и т.п. Вера в богов это вера в возможность чудес, не требующая доказательств и анализа…. можно упомянуть высказывание святого Августина: “Я не был бы христианином, не будь чудес”. Чудо же, по определению, это нечто не находящее научного объяснения, нечто сверхъестественное…. являюсь убежденным атеистом и не понимаю, зачем и почему нужно помимо окружающего мира выдумывать еще какой-то воображаемый мир, привлекать представление о Боге… Но ведь были и есть люди, явно высокообразованные, которые, по-видимому, все это прекрасно понимают, и вместе с тем верят в Бога. Вера этих людей носит трансцендентный, нерациональный характер. Это мистика, тайна и слепая вера (“верую, ибо нелепо”). Интересно было бы познакомиться с тем, что такие люди… думают о своей вере, как они поясняют свою позицию. К сожалению, я не располагаю такими сведениями, не знаю, как их получить…. Будущее принадлежит не мистике, таинствам и вере, а научному мышлению и научному мировоззрению»

«В 1929 году на вопрос, верит ли он в Бога, Эйнштейн ответил телеграммой: "Я верю в Бога Спинозы, который проявляется в гармонии всего существующего, но не в Бога, который интересуется судьбами и делами людей". Бенедикт Спиноза (1612-1677) отождествлял Бога с природой, был пантеистом. Я, как уже упоминалось, не вижу, по существу, различия между пантеизмом и атеизмом, если не касаться естественной разницы в терминологии, использовавшейся в XVII веке и применяемой сегодня.»

«Мои знания о деизме ограничиваются определением, взятым из философского словаря. С точки зрения деиста, Бог создал все, а потом уже не вмешивался в процесс мироздания. Мне не нужна эта лишняя надстройка, так как она уже ни на что не влияет…. Как атеист я отрицаю религию, и у меня не возникает никакого вопроса.»

Честно признаюсь, читатель—мне стыдно это читать и стыдно критиковать. Не могу сказать, что с любимым мной Ричардом Фейнманом ничего подобного я не чувствовал, но тут—тут бы я дорого дал, чтобы не видеть этого. Выдающийся физик, гордость отечественной науки… Но делать нечего, обойти молчанием эти растиражированные писания большого ученого было бы, пожалуй, еще хуже. Что же, пойдем по порядку.

Вот, терялся в догадках Виталий Лазаревич, как «высокообразованные люди верят в Бога». Знал ли он, что среди отцов научной революции не было ни одного атеиста, за исключением молодого Дирака? Что даже и Дирак, став постарше и отрефлексировав свою подлинную веру, не только от атеизма отказался, но даже стал регулярным прихожанином церкви? Что же мешало академику и нобелевцу Гинзбургу хотя бы на старости лет ознакомиться со взглядами Планка, Эйнштейна, Бора, Шредингера, Гейзенберга, Вигнера и других гигантов не столь далекой от него эпохи? Гигантов, на чьих плечах он стоял. Что мешало понять, какой смысл вкладывал Спиноза (а значит, и Эйнштейн) в отождествление Бога с Природой, которых, как известно, у Спинозы было две, Natura naturans, Природа творящая, активная, обладающая свободой, у которой есть она сама для себя, то есть, собственно, Бог, и Natura Naturata, Природа творимая, пассивная необходимость, которая без Бога, согласно Спинозе, познаваться не может?

Хорошо, не будем требовать от выдающегося физика слишком многого; пусть понять метафизику Спинозы, а значит, понять и теологию Эйнштейна, Гинзбургу было не по силам, у всех есть свои пределы. Но хотя бы отдать себе отчет, что Спиноза с его двумя Природами, а не с одной, как у атеиста Гинзбурга, им не понят, и воздержаться от публичной полемики относительно того, чего совсем не понимаешь—этот минимум неглупого человека, казалось бы, можно ожидать от большого ученого? Или и это много для ни разу, видимо, не открывшего Спинозу, но уверенно о нем судящего знатока религии и философии? Но тогда вот, уж меньше некуда: уважая Эйнштейна, придать значение тому факту, что тот никогда не называл себя атеистом, подчеркивая тем самым важность разницы между атеизмом и учением Спинозы. Всю сознательную жизнь Эйнштейн упорно повторял, что верит в некоего Бога—так разве совместимо с уважением к нему приравнивать его к атеистам? Что тут скажешь? Да чего уж тут говорить…

За исключением теистов Гейзенберга, фон Неймана и, пожалуй, Вигнера, отцы научной революции были деистами, чей Бог есть трансцендентный Ум, источник рациональности мироздания. «Мне не нужна эта лишняя надстройка [Бог деистов], так как она уже ни на что не влияет… Как атеист я отрицаю религию, и у меня не возникает никакого вопроса», признавался Гинзбург. Спору нет, отрицать можно любые метафизические надстройки. Особенно легко, именно без вопросов, это получается у тех отрицателей, чье ограниченное дюжиной словарных выжимок знание предмета дополняется ничем не ограниченным самомнением, кто и понятия не имеет о той глубочайшей, коренной связи метафизики с краеугольными камнями науки. О подобном безвопросном материализме замечательно было сказано в так называемом «письме десяти», послании Путину десяти академиков, включая и Гинзбурга, в защиту свободы веры и неверия:

«Вообще-то все достижения современной мировой науки базируются на материалистическом видении мира. Ничего иного в современной науке просто нет. Прекрасно высказался на эту тему известный американский физик, лауреат Нобелевской премии С. Вайнберг: «Опыт ученого делает религию совершенно несущественной. Большинство ученых, которых я знаю, вообще не думают на эту тему. Они настолько не размышляют о религии, что даже не могут считаться активными атеистами» (New York Times, 23 августа 2005 г.).»

В этой цитате много замечательного. Интересно, во-первых, утверждение о «материалистическом видении мира», базирующем «все достижения современной мировой науки». Письмо, подчеркну, о свободе вероисповедания, а не о научной эпистемологии. А коли так, то под «материалистическим видением мира» следует здесь понимать не поле зрения научного наблюдателя, по определению только материальные объекты и видящего, но материалистическое атеистическое мировоззрение, утверждающее что существует только материя, подчиненная законам и случаю, и что все субъекты—люди, инопланетяне, и все те, кто могли бы показаться богами, буде обнаружатся—ее производные. Отцы науки, от Галилея до Эйнштейна, полагали, что наука основана на определенной вере в Бога, первичного творящего Ума, никак не на материализме-атеизме. Тут уж одно из двух: либо отцы науки не ведали, что творили—либо десять академиков, включая двух нобелевцев, не ведали, что писали. Ну и цитата Стивена Вайнберга хороша, ценна как свидетельство авторитетнейшего инсайдера, и притом твердого атеиста. Религия, уверяет Вайнберг, и не нужна ученым, и забыта ими. 

Эта цитата одного из отцов Стандартной Модели дает удобный повод внести важное разделение внутри тех, кто нередко называет себя агностиками. Так вот, агностик агностику рознь. Многие из тех ученых, которые, по свидетельству Вайнберга, вообще не думают на эту тему, назовут себя агностиками. Другие из них назовутся атеистами. Разницы же меж первыми и вторыми по сути дела никакой нет. И тем и другим все равно и некогда. Это безразличные, религиозно-пустые люди. Но среди тех, кто называет себя агностиками, бывают люди радикально иного склада, чья инаковость, однако же ими скрывается, и скрывается по той же причине, по какой она вообще есть. Так вот, среди называющих себя агностиками встречаются крайние апофатики—те, чье восприятие божественного не допускает слов, так что любая попытка заговорить о Божестве ими воспринимается как недопустимое опошление грозного, величественного и невыразимого Истока Бытия. Таковым был, например, агностицизм Карла Поппера, как стало известно из его посмертного интервью. Рискну предположить, что такого же рода был "агностицизм" Фридриха Хайека, одного из ближайших друзей Карла Поппера. Так вот, подчеркну: хотя агностиков-апофатиков и нельзя зачастую отличить со стороны от агностиков-безразличных, апофатиков я с атеистами нигде в этой статье не объединяю, относя их к верующим.

Вернемся, однако же, к свидетельству Вайнберга о господствующем религиозном безразличии среди ученых. Да что там религия! Со всеми философиями, включая философию науки, дело обстоит, согласно Вайнбергу, точно так же—они забыты за ненадобностью: «от философии науки ученым столь же пользы, как птицам от орнитологии», замечает он в другом месте (“Facing Up”, 2001). Так что, свидетельство патриарха теоретической физики предотвращает приписать скромный уровень метафизических познаний только отечественным ученым. Российская наука, олицетворяемая ее высшими фигурами, в этом аспекте если и впереди мировой, то ненамного.

Не хотелось бы заканчивать разговор об академике Гинзбурге на столь невысокой ноте, а что делать? На днях, однако же, мне в этом деле неожиданно повезло. Слушая одну из великолепных лекций Андрея Борисовича Зубова по истории религий (которых, к слову сказать, немало в сети), мне довелось узнать о некоем любопытном разговоре, которым, пожалуй, и будет уместно завершить этот раздел.

Как-то раз Андрей Борисович участвовал в публичном диспуте о религии и атеизме, представляя, разумеется, сторону религии; атеизм же представлял Виталий Лазаревич. После того, как диспут закончился, оба отправились в кафе, сели за отдельный столик, и Андрей Борисович спросил своего оппонента: Виталий Лазаревич, Вы много чего за свою жизнь передумали; неужели Вы действительно твердо убеждены, что всё взялось как-то само собой? Эх—вздохнул в ответ Виталий Лазаревич—не знаю, наверное, там всё-таки кто-то есть. Как же так?—удивился Андрей Борисович—о чем же тогда мы с вами спорили? Куда ж деваться?—ответил Виталий Лазаревич—давно я взялся за это дело, не сбегать же на старости лет.

 

О философах

На этом, пожалуй, можно и закончить мое скромное исследование источников силы атеизма, причины его выразительной корреляции с занятиями наукой. А как же философия?—спросит иной читатель—ведь среди философов доля атеистов даже больше, чем среди ученых. О философах надо писать отдельно, дорогой читатель; формат блога мной и так уже значительно превзойден. А посему и ограничусь я тут лишь учеными, наиболее видными фигурами мира науки. А Докинза тогда почему не рассмотрели?,—может продолжать удерживать меня читатель,—ведь этот ученый и есть главный атеист на сегодня. Дело в том, уважаемый читатель, что целью этого эссе была отнюдь не полемика с атеистами. Цель была иной, обозначенной заглавием. Я пытался ответить на вопрос о науке как источнике атеизма. Думаю, что самое главное мной сказано, а уж насколько ясно и убедительно, судить не мне. Многие побудительные мотивы атеизма умышленно оставлены мной за скобками. Например, нередко к атеизму ведет обида на несправедливость судьбы, и необязательно своей судьбы, или душевная травма, нанесенная служителями церкви, или общее ощущение бессмысленности мира, с его ужасами и абсурдом, или неготовность и дискомфорт жить полностью на виду у Бога, или антиклерикализм… да мало ли еще что. Все эти общечеловеческие мотивы мною были оставлены без внимания, ибо меня здесь интересовали не мотивы атеизма вообще, но особо высокая его притягательность для людей моей собственной среды, людей науки.    

В завершение все же скажу немного о философах,—какой мне видится важнейшая причина доминирующих среди них атеизма и агностицизма. Бердяев писал, что философия, едва выйдя из рабства перед религией, тут же попала в рабство перед наукой. Дух нашего времени, более чем какого иного, есть дух величия именно науки. Надо обладать незаурядным даром, или оказаться особо удачливым человеком, чтобы не подпасть под мощные чары духа времени. Даже знаменитым философам такое иной раз оказывалось не под силу; чего уж говорить о рядовых работниках философских кафедр рядовых университетов, каковые и составляют статистику. Как-то Александр Моисеевич Пятигорский заметил о Жан-Поле Сартре, что этот кумир левых интеллектуалов прошлого века свой атеизм не отрефлексировал. Сказал это, чуть помолчал и добавил—время было такое. 

Комментировать Всего 34 комментария

Здорово написано, Алеша! Драматично и захватывающе.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Сергей Любимов

Миша, благодарю за столь высокий комплимент. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

После войны центр естественных наук переместился в США. Это совсем другая культура. Культура не любящая открытых обсуждений, люди здесь избегают полемики из за боязни нажить врагов. Поэтому глубокие вопросы остаются неотрефлексированными, как это и видно из того, что писал Фейнман. Получается, что до него не доходил ни истинный смысл того, что у Природы есть и законы и язык, на котором они написаны.

Кстати, сейчас идет борьба за уничтожение этого языка. Журналы, публикации в которых ценятся более всего, т.е Nature, Science, PNAS, Physical Review Letters настаивают на том, чтобы математики было как можно меньше или не было б вообще. Якобы потому, что им надо расширить аудиторию.

Недавно в нашей лаборатории, Fermilab, я выступил на тему сциентизма, выступил в организованном мною же год назад Fermi Society of Philosophy, где у нас было уже около 20 докладов (моих половина). Выступление было названо "Value of Fundamental Science"; основной мыслью было то, что сциентизм убийствен для фундаментальной науки, о чем я писал и в первой части этой статьи. Слушателей было человек 20, никто не ушел, некоторые потом хвалили. Наверное, не надо ждать милостей от общественного сознания, сэр :) Надо над ним работать. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Михаил Аркадьев

Фейнман о Спинозе

"There’s a tendency to pomposity in all this, to make it all deep and profound. My son is taking a course in philosophy, and last night we were looking at something by Spinoza–and there was the most childish reasoning! There were all these Attributes, and Substances, all this meaningless chewing around, and we started to laugh. Now, how could we do that? Here’s this great Dutch philosopher, and we’re laughing at him. It’s because there was no excuse for it! In that same period there was Newton, there was Harvey studying the circulation of the blood, there were people with methods of analysis by which progress was being made! You can take every one of Spinoza’s propositions, and take the contrary propositions, and look at the world–and you can’t tell which is right. Sure, people were awed because he had the courage to take on these great questions, but it doesn’t do any good to have the courage if you can’t get anywhere with the question."

Richard P. Feynman (2005-04-06). The Pleasure of Finding Things Out: The Best Short Works of Richard P. Feynman (Helix Books) (p. 195). Basic Books. Kindle Edition.

И чем же отличается эта потеха Фейнмана над якобы помпезным и бесполезным Спинозой от потехи левого писателя Чернышевского над его земляком-математиком, додумавшимся до такой редкой глупости, как пересечение параллельных?  Отличие есть, и отнюдь не в пользу Фейнмана, который должен был бы знать, что Бог Спинозы был также Богом Эйнштейна. 

И при всем при том, Фейнман—философский гений по ставнению с отечественным апостолом атеизма Гинзбургом.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

Что на выросшего в СССР Гинзбурга пенять, когда есть Вайнберг и Сасскинд. Кстати, Фейнман противопоставляет Спинозе Ньютона, про взгляды которого он, очевидно, ничего не знал.

Гинзбург, конечно, вырос в СССР, но ведь странно было бы на этом основании ожидать у него коммунистических убеждений, Алеша? Скорее наоборот. Атеизм же был частью советской идеологии. Казалось бы, уже это должно было вызвать вопросы, скорее содействуя отторжению, чем доверию. Но вопросов у В.Л., как мы знаем, по части атеизма не было. У Фейнмана, в отличие от него, все же были большие вопросы. Насчет же Вайнберга и Сасскинда я согласен. Атеисты масштаба Гинзбурга.  

Что можно сказать про верования конкретного человека кроме того, что они часто противоречивы и что люди зачастую не замечают за собой этих противоречий? 

Ну, в статье, как мне кажется, я сказал немного больше этого, Алеша. Вообще же, публично высказываемые верования видных людей требуют самого внимательного и строгого разбора. 

Да, конечно, но, к сожалению эти люди не всегда серьезно относятся ни к тому, что они говорят, ни даже к тому, что они думают.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов

На мой взгляд, тут скорее какая-то смесь уверенности в своей миссии и крайней бестолковости и необразованности в теме. Нет, и Гинзбург и Вайнберг совершенно серьезны в своем атеизме. А вот Фейнман да, он был в атеизме несерьезен. Атеистических проповедей не читал. Серьезен он был в своем самом главном вопросе о науке и религии. Потому по этой части он и был на голову выше перечисленных классиков науки.   

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Вот и молодой Витгенштейн тому же наставлял: «О чем нельзя говорить, следует молчать». Витгенштейн, правда, отрекся от этой заповеди, как от ошибки молодости

Алеша, не напомнишь, где именно Витгенштейн  ОТРЕКСЯ от этой позиции Логико-философского трактата? Дашь ссылку?  

Лёва об эволюции Витгенштейна

Я не думаю что есть прямая цитата, отрекающаяся от этого утвеждения специально, но это сравнительно очевидно, мне кажется, из всего позднего Виттгенштейна, что он конечно же отрёкся. Виттгенштейн упорно боролся против догматизма, называя свой собственный Трактатус догматичным, как пишет http://plato.stanford.edu/entries/wittgenstein/#Tra

Yet, as early as 1931, Wittgenstein referred to his own early work as dogmatic (“On Dogmatism” inVC, p. 182.) 

И в Философских Исследованиях (Philosophical Investigations), он пишет в предисловии:

For since beginning to occupy myself with philosophy again, sixteen years ago , I have been forced to recognize grave mistakes in what I wrote in that first book [tractatus].

И далее,

For we can avoid ineptness or emptiness in our assertions only by presenting the model as what it is, as an object of comparison—as, so to speak, a measuring-rod; not as a preconceived idea to which reality mustcorrespond. (The dogmatism into which we fall so easily in doing philosophy.)

И такое:

But isn't it our meaning it that gives sense to the sentence? (And here, of course, belongs the fact that one cannot mean a senseless series of words.) And 'meaning it' is something in the sphere of the mind. But it is also something private! It is the intangible something; only comparable to consciousness itself.How could this seem ludicrous? It is, as it were, a dream of our language.

Поэтому энциклопедия пишет что он переходит к афористичному стилю и обычному языку от строго логического:

The move from the realm of logic to that of ordinary language as the center of the philosopher's attention; from an emphasis on definition and analysis to ‘family resemblance’ and ‘language-games’; and from systematic philosophical writing to an aphoristic style—all have to do with this transition towards anti-dogmatism in its extreme.

Ага, спасибо, Алеша. Но из этих текстов никоим образом не следует, что Витгенштейн отрекся от своей максимы молчания перед лицом того, о чем невозможно ясно говорить. Более того, именно позднему Витгенштейну принадлежит высказывание, подтверждающее основной вывод трактата: 

"Все мое стремление, и, я полагаю, стремление всех людей писать и говорить об этике или религии, было стремлением вырваться за границы языка. Этот побег сквозь стены нашей клетки совершенно, абсолютно безнадежен."

Цитату эту (для ЛК) я получил из рук переводчика и комментатора Витгенштейна Валериана Анашвили (ВШЭ). Постараюсь у него еще раз уточнить, откуда она, но помню , что  из поздних рукописей, или писем. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Сергей Мурашов

Как из этого следует, что надо молчать о самом важном? Зачем тогда говорить о неважном, если о важном надо молчать?

И почему это язык не мешает нам делать правдоподобные заключения о многих вещах, а здесь вдруг сделает ВСЯКОЕ заключение невозможным?

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Кто здесь использует понятия "важное-неважное" кроме тебя, Леша?

Что касается твоего второго вопроса, то на него как раз и отвечает подробно "Логико-философский трактат", так что поспрашивай Витгенштейна). 

"Философия есть разговор о самом важном" (Плотин)

"Дело философа—чеканить ценности" (Ницше)

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Алеша, эти цитаты здесь не при чем, так как тривиальны. Если мы знаем, что философствание действительно важно, для нас нет в мире неважных вещей. Нет оппозиции "важно-неважно". Иначе, например, Аквинат  не строил бы Суммы.  

Чеканить ценности и значит определять их иерархию, Миша. Именно создавать, или усматривать оппозиции "важно-неважно". И Сумма Аквината базируется на таких оппозициях, как например: "Ищите же прежде всего Царствия Небесного и правды его, а все остальное приложится вам". 

Миша, приведенная тобой цитата не только не отрицает приведенных Левой, но согласуется с ними. 

Да, Алеша, но она так же согласуется и с  Трактатом. "То, о чем следует молчать" не является для позднего Витгенштейна побегом от языка, а, также как и в трактате, следствием осознания языка как пространства(клетки) фактов мира, данных в форме систематической, или игровой, за пределы которых человек сбежать не может, но,  осознавая эти пределы человек только и может в молчании прикоснуться к запредельному. В любом случае, Витгенштейн, отрекаясь от логической формы Трактата, сохраняет на всю жизнь свою основную тему того "о чем можно говорить, и о чем следует молчать". Так что Витгенштейн вам с Лешей не попутчик как в раннем, так и в позднем изводе, на мой взгляд, не говоря уж о том, что его теория языковых игр прямая предшественница постмодернизма, о чем вы можете прочесть в любой статье о позднем Витгенштейне. 

В чем же, по твоему, Миша, состоит тот догматизм Трактата, от которого Витгенштейн отрекся? 

В догамтизме формальной логики, естественно, он разочаровался, насколько я его понимаю, именно в ФОРМЕ, которая дает (и давала ему) иллюзию истинности (его "все проблемы решены")  Поэтому Людвиг и перешел на свободный стиль, и к теме языковых игр. 

Очень хорошо, Миша. Витгенштейн, таким образом, понял, что его требование молчать за границами возможностей логики было догматическим заблуждением. "Дух науки", пророком которого выступает Фейнман, требует молчать за пределами научно-выразимого. Эти требования молчания я нахожу сходными, проистекающими из абсолютизации научного познания, то есть сциентизма. 

Да, это красивая аналогия, Алеша. Тут есть о чем подумать. Пожалуйста, не сочти это ниже своего достоинства, и ответь на важные вопросы, возникшие при обсуждении твоей первой  и особенно второй "Тени" на ФБ. Речь идет о репликах А.Иванова о презумпции математической теории в основании мира как аксиоме, о реплике Вадима Гомоза о возможной дурной бесконечности Архитекторов при постановке вопроса о природе законов природы (то есть не совсем понятно, где остановится с этим вопросом) , и о большой реплике Александра Хатова о Зеноне Элейском. 

Миша, не взыщи пожалуйста, но встревать в разговор с этими друзьями я не вижу смысла. Александр Сергеевич строго не рекомендовал оспоривать людей подобного рода, и я знаю, что он в этом был тысячу раз прав. 

Тебе я, разумеется, всегда рад отвечать на любые вопросы, но тогда сформулируй от себя то, на что ты хотел бы услышать ответ.  

Алеша, я вчера не успел написать, что этот коментарий автора энциклопедической статьи выглядит весьма странно, если учесть то, как построен Трактат. То, что он пытается быть систематичным, чуть ли не по образцу "Этики" Спинозы, это так, но он насквозь афористичен, более того, сентенции трактата так часто и называются : афоризмы. В трактате их только семь, как тебе известно, остальное не менее афористичные комментарии. Насчет "отречения" Витгенштейна все весьма спорно, кроме того мне не совсем понятно зачем тебе это отречение, учитывая, что Трактат, по признанию многих ислледователей следует как Ветхозаветной, так и томистской традиции. Тебе и Леше, полагаю, будет интересна  эта цитата (она есть в весьма развернутой и качественной статье о Трактате в Википедии на англ.), тем более что она отсылает в том числе к нашей полемике о Ницше тоже: 

"...there has been extensive commentary on the relationship between the respective treatises of Wittgenstein (the Tractatus) and Aquinas (Summa Theologica).[11][12] In addition, Fergus Gordon Kerr, a Roman Catholic priest of the Order of Preachers founded bySaint Dominic, notes that "theological questions lie between the lines of all of Wittgenstein's writing. It is hard to think of a great philosopher, at least since Nietzsche, whose work is equally pervaded by theological considerations."[13]

Витгенштейн "Трактата" требовал молчания, Миша. ТРЕБОВАЛ. Молчания о чем? О том, чего "нельзя сказать". Нельзя сказать кому, на каком языке? Язык языку рознь. Одно дело язык науки, ясных и отчетливых формул, операционно-однозначных описаний наблюдений и экспериментов. Совсем другое дело—язык философии, религии, мифологии, поэзии. Так вот, кто, на каком языке должен быть молчать, по Витгенштейну? Кому он затыкал рот? 

Алеша, да все же ясно с Витгенштейном. Он считал любой не строгий разговор об истине как мистическом (для него) предмете - болтовней. Потом он расширил границы строгости, но проблема той последней границы, где возникает требование мистического молчания для него как была, так и осталось основной в жизни. О чем я и пытаюсь тебе сказать.   

Если б так рассуждали, то не было б даже науки. Строгость возникает в процессе, если возникает вообще. С математиками физику, например, очень трудно говорить, для них практически все, чем мы пользуемся, является недоказанным и необоснованным. Дифференциальное и интегральные исчисления, введенные Ньютоном, получили формально строгое обоснование только в середине 19 века, не знаю, получил ли такое обоснование Фейнмановский интеграл по траекториям. 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Все верно, Леша, только причем здесь мнение Витгенштейна о самом себе? Он увидел свой ранний догматизм именно в идеале формальности (круг Рассела, потом Венского кружка), в математизированной форме выражения, а вовсе не в своем требовании мистического молчания.  Мистиком он оставался всю жизнь, но изменил ФОРМУ своих текстов.  

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Миша, я отчасти согласен с Витгенштейном в том, что говоря о невыразимом, мы девальвируем предмет разговора, особенно если в дискуссии участвуют враждебно настроенные люди. Молчание кажется достойным выходом. Но это только более приятный выход.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Леша, да при чем здесь враждебно настроенные люди? Кого это волнует? У Витгенштейна идет речь о разговоре с самим собой, а не с окружающими болтающими людьми, какие бы они не были. Удивил ты меня этой репликой...