Все записи
19:44  /  2.11.15

3104просмотра

Книга жизни: роман или словарь?

+T -
Поделиться:

  "Жизнь — это история, рассказанная идиотом, наполненная шумом и яростью..."

В этой знаменитой шекспировской дефиниции жизни (из "Макбета") нас так поражает слово "идиот", что мы не замечаем другого, более глубокого парадокса: жизнь — это история, рассказ, способ повествования.

Как однажды выразился Генри Джеймс, истории случаются с теми, кто знает, как их рассказывать. Есть люди, у которых самые ничтожные происшествия перерастают в долгие захватывающие истории, и есть люди, которые пережили множество волнующих событий, были причастны к Истории с большой буквы, но весь их рассказ сводится к одной-двум сухим протокольным фразам. Значит ли это, что они прожили менее богатую жизнь, если они не умеют о ней  красочно рассказать? Или, быть может, им требуется другой способ жизнеописания, которому ни сами они, ни их собеседники не научены?

В нашем мире преобладают рассказчики историй, а словарям и энциклопедиям отведена пассивная роль обобщения этих историй, суммирования всех слов и значений, в них промелькнувших. Но может быть, некоторые люди мыслят и чувствуют не событийно, а именно словарно, суммарно: глубоко вчувствуются и вдумываются в сущность войны, в смысл любовных переживаний? Может быть, нужно задавать иные вопросы? Не "что было с тобой на войне?", а "чем была для тебя война?" И пусть не будет никакого рассказа, никаких боевых историй, но будет видение и понимание войны. И тогда "жизненная сумма" таких людей будет состоять не из историй “как это было”, а из пониманий того, как это бывает: из таких биограмм — жизнеописательных и жизнемыслительных единиц, как “война и холод”, “война и стыд”, “война и жалость”, “первый бой”, “последний бой”...  Опыт и сознание выстраивают картину жизни из таких надвременных, надсобытийных категорий — образов, понятий — которые уподобляют ее не повествованию, а энциклопедии. И тогда становится выразимо то, что невыразимо в жанре повествования.

В середине 1980-х гг. Джером Брунер, один из основателей когнитивной психологии, выступил инициатором нового подхода в психологии и социальных науках — “нарративного”, который иногда называют “второй когнитивной революцией”. Задача нарративной психологии и терапии— создать условия для того, чтобы каждый из партнеров смог услышать историю другого. Нарративный терапевт сотрудничает с “пациентами” в развитии их историй о себе и мире. Сначала свою историю рассказывает один партнер, другой его выслушивает и делится своим восприятием услышанного. После этого роли меняются, слушатель становится рассказчиком.

Основной тезис нарративной психологии так выражен Брунером в статье “Жизнь как нарратив” (1987):

“...У нас, по-видимому, нет иного способа описания прожитого (и проживаемого) времени, кроме как в формах нарратива. <...> По сути, один из наиболее важных способов охарактеризовать культуру — выявить предлагаемые ей нарративные модели описания хода жизни”. <...> С психологической точки зрения такой вещи, как “жизнь сама по себе”, не существует. ...Жизнь есть рассказ, нарратив, сколь бы несвязным он ни был”. [1]

Но действительно ли жизнь есть только нарратив, т.е. способ рассказывания о ней во временной последовательности? Сознание — это более или менее связная система знаний и представлений о себе и о мире, о том, чем была и что есть жизнь индивида. Сознание имеет свой словарь, свой тезаурус, который охватывает все содержание жизни не во временной последовательности, а как предстоящее мне здесь и сейчас, во всем объеме памятного мне бытия. Этот тезаурус включает имена и образы людей, с которыми я был знаком, — соучастников моей жизни; названия вещей, составлявших мое материальное окружение; те страны и города, где я бывал; прочитанные книги; эмоциональные состояния, которые мне доводилось переживать; понятия и идеи, которым я придавал ценность или которые отвергал... Эта совокупность имен и названий, образов и переживаний, понятий и идей и образуют тезаурусное наполнение жизни. Если нарратив — это временной срез жизни в последовательности ее событий, то тезаурус — это континуум событий, одновременно предстоящих сознанию, где содержание жизни развернуто в виде всеобъемлющего “каталога” людей, мест, книг, чувств и мыслей...

Термин “тезаурус”, как и “нарратив”, взят из лингвистики, и между ними то общее, что они предполагают жизнь как лингво-культурную конструкцию, как способ описания жизни в рамках определенного языка. Такой психологический подход лингвоцентричен. Но если нарратив описывает историю жизни, то тезаурус — ее картину. В лингвистике “тезаурус” — это идеографический словарь, где представлены смысловые отношения между всеми лексическими единицами данного языка. В тезаурусе, в отличие от обычного толкового или энциклопедического словаря, слова расположены не по алфавиту, не в формальном порядке, а в порядке их смысловой близости, ассоциативной и концептуальной связи, принадлежности одному семантическому гнезду. Например, общий блок образуют все слова, обозначающие пространство, а внутри него — слова, описывающие линии, расстояния, объемы, формы и т.д.

Тезаурус — это срез нашего сознания и видения жизни как целого, куда включаются такие лексические единицы:

            личные имена: Петя (друг детства), Таня (соседка), Николай                                   Сергеевич (начальник); Пушкин, Толстой;

            географические названия: Москва, где я живу; Черное море, где я    отдыхал;

            термины родства: мама, папа, сестра, жена;

            понятия: молодость, старость, честь, смелость, деньги, удача, природа;

            эмоции: радость, печаль, удивление, любовь, ревность;

            социальные и профессиональные институции: школа, университет,                                  государство, литература, физика.

             исторические события: революция, война, террор, перестройка, и т.д.

Тезаурус включает, конечно, и разнообразные идиосинкразии, например, любимые и нелюбимые цвета, запахи, блюда, буквы, цифры, фигуры. Все, что в этом мире имеет название и значимо для данной жизни, составляет ее тезаурус. Единицу тезауруса мы назовем биограммой (biogram), “начертанием, письменным знаком жизни”.[2] Биограмма — структурная единица жизненного целого. Биографический опыт может включать такие биограммы, как “дружба”, “одиночество”, “встреча”, “разлука”, “учеба”, “болезнь”, “замужество”, “роды” и т.д. Если нарратив — это биограммы во временном порядке, как последовательно рассказанная биография, то тезаурус — это совокупность биограмм, организованных системно как описание целостной картины жизни и жизневоззрения.

Даже на уровне повседневного разговора мы порой общаемся тезаурусно, не столько рассказывая о чем-то, сколько перечисляя и сопоставляя элементы опыта, набрасывая сетку различительных категорий на пространство своей и чужой жизни. “Я болею за такую-то команду. А ты?” “У тебя в школе какой любимый предмет? А у меня...” При всей своей обычности такой разговор есть, в сущности, диалог тезаурусов, как и детское: “А у меня в кармане гвоздь. А у вас?” (С. Михалков). Это поиск “языка жизни”, который значим для обоих собеседников. У каждого в жизни есть свой “гвоздь”.  В основе — желание сопоставлять картины мира, причем выделяются общие рубрики, биограммы, по которым проводится сравнение. “У меня... а у вас...?”

Сама человеческая память, особенно долгосрочная, как показали исследования И. Тулвинга и других психологов, имеет две основные разновидности. Эпизодическая память хранит информацию о событиях, развернутых во времени (“пришел, увидел, победил”; “позавтракал, поработал, поплавал”). Семантическая память хранит обобщенное знание человека о себе и мире, о всех символах и концептах, их взаимоотношениях и правилах их использования (“что я ем на завтрак”, “какое питание мне полезно”, “какой стиль плавания я предпочитаю” и т.д.). [3] Соответственно и жизненное целое выстраивается памятью в двух конфигурациях, как серия эпизодов и как система биограмм.

Нарратив и тезаурус образуют две оси языковой репрезентации жизни, которые постоянно пересекаются в каждой ее точке. На основе нарратива данной жизни можно составить ее тезаурус путем выявлении самых значимых, часто упоминаемых слов и соединения их в лексико-концептуальные гнезда, причем каждая единица такого  тезауруса объясняется примерами ее употребления в нарративе. С другой стороны, и тезаурус жизни включает в свои словарные статьи какие-то нарративные элементы, истории, которые иллюстрируют значение данной биограммы. Например, статья “Мать” в тезаурусе Н. может включать не только описание ее внешности, душевного склада, привычек, анализ отношения Н. к матери,  но и ряд  эпизодов, которые наиболее выпукло ее характеризуют. Иными словами, внутри нарратива складывается своя тезаурусная картина мира, а внутри тезауруса есть место для жизненных историй.

И тем не менее нарративный и тезаурусный подходы, будучи дополнительными (условно говоря, как “частица” и “волна” в квантовой физике), сильно различаются. Одна и та же жизнь может быть представлена нарративно и тезаурусно, но это два разных способа представления нельзя без остатка свести один к другому. В нарративе всегда будет утеряна полнота тезауруса, а в тезаурусе — динамика нарратива. Повествуя о своей жизни, нельзя включить каждое лицо, место, предмет, явление в системную картину мира, — иначе рассыплется сюжет. И точно так же нельзя в тезаурусе представить все события данной жизни в их последовательности — тогда рассыплется словарная картина жизни, перейдя в цепочку ее сменяющихся эпизодов.

Вероятно,  выбор подхода во многом зависит от самой жизни. Есть жизни более действенные, событийные, полные приключений, динамично развернутые во времени. И есть более созерцательные, вбирающие разные стороны бытия не столько в последовательности событий, сколько в совокупности переживаний, размышлений, воззрений, значимых отношений. Есть жизни — романы и жизни — панорамы. Точно так же есть и личности нарративного и тезаурусного склада. Вот общее застолье. Одни люди сыплют бесконечными историями — о себе, о своих знакомых; рассказывают анекдоты, байки, случаи из жизни. Другие пытаются обсуждать идеи, выражают свое к ним отношение и выясняют отношение к ним собеседника, делятся взглядами, переживаниями и т.д. Как правило, нарративные личности легче привлекают к себе всеобщее внимание, становятся душою общества; тезаурусная личность склонна скорее к персональному или профессиональному разговору, предмет которого — не частные случаи, а картина мира.

Очевидно и то, что нарратив резко преобладает в литературных жизнеописаниях. Люди предпочитают биографические романы и лишь в редких случаях прибегают к биографическим энциклопедиям (как правило, если речь идет о действительно любимых и почитаемых личностях, о которых хочется знать “все-все-все”). Тезаурус — это во многом “рецессивный” ген нашей жизнеописательной культуры, тогда как нарратив — ген “доминантный”.

Но тем более значимо и для психологии как науки, и для терапевтической практики обращение к этому малоисследованному, однако равноценному способу представления жизненного мира. Есть множество людей, не наделенных даром рассказчика и тем не менее расположенных к саморефлексии и глубокому миросозерцательному разговору. Есть даже такое житейское определение интеллектуального развития человека по тому, какой тип беседы для него наиболее органичен: низшая ступень — разговор о вещах; средняя — разговор о событиях; более высокая - о людях; высшая — об идеях, понятиях. Возможно,  это те самые люди, которые предпочли бы описать свою жизнь в форме тезауруса. А поскольку жизнь, согласно современной лингвоцентрической психологии, и есть способ ее описания, то бытие этих людей, их ценностные ориентиры и цели располагаются в пространстве тезауруса, а не во времени нарратива. Для них жизнь есть постепенно растущая сумма “биограмм” — ключевых слов, понятий, образов прошедшего, настоящего и будущего, поскольку с каждым поворотом меняется вся перспектива дороги. Жизнь — это не то, случалось со мной, но совокупность всего, что я помню и знаю.

 Для тезаурусной личности нет существенной разницы в последовательности событий: любое из них воспринимается как приобретение или углубление еще одной грани опыта, как прибавление к тезаурусу новой биограммы, которая позволяет пережить судьбоносность, жизнецельную значимость каждого события. Тезаурусная личность проживает свою жизнь с конца в начало едва ли не интенсивнее, чем с начала в конец; она воспринимает все последующие события как прояснение смысла, придание формы предыдущим. Здесь больше действует судьба, а не жизнь, т.е. обратный распорядок смыслов, когда каждое событие находит себе место в целостной, надвременной системе личного мира.

 Среди великих литературных образцов тезаурусного самопознания — “Опыты” М. Монтеня. Обычно обращают внимание на жанровое своеобразие “опытов” — но не на то целое, которое они образуют, а именно, монтеневский автотезаурус, своего рода лирическую энциклопедию. “О скорби”, “О стойкости”, “О дружбе”, “О воспитании детей”, “О запахах”, “О возрасте”, “О книгах” — это построенный Монтенем многогранник его жизни, отраженной в зеркалах общих понятий. Это способ рассказывать о себе не в хронологическом, а в тематическом, идеографическом порядке. “...Содержание моей книги — я сам...” — предупреждает Монтень в обращении к читателю (1, 7). [4]  И в заключительном опыте “Об опыте” повторяет: “Тот предмет, который я изучаю больше всякого иного, — это я сам” (3, 474). Казалось бы, если хочешь говорить о себе, почему бы не прибегнуть к последовательному повествованию? Монтень так отвечает на это: “Я не могу вести летопись своей жизни, опираясь на свершенные мною дела: судьба назначила мне деятельность слишком ничтожную; я занимаюсь ею, опираясь на вымыслы моего воображения” (“О суетности”, 3, 264).

Другой знаменитый образец автотезауруса — “Ecce Homo” Ф. Ницше (1888), маленькая энциклопедия основных идей, книг и самодефиниций, которая завершает его творческий путь. “Почему я так мудр”, “Почему я так умен”, “Рождение трагедии”, “Веселая наука”, “Почему являюсь я роком” — таковы некоторые разделы этой “автоциклопедии”, цель которой в предисловии определяется так: “...Я считаю необходимым сказать, кто я”. “Итак, я рассказываю себе свою жизнь”. [5] Но то, что следует дальше, есть отнюдь не рассказ, а попытка охватить тезаурусно свою жизнь и мысль, ее основные темы и произведения.

Еще один пример книги, представляющей жизненный опыт в форме тезауруса, — “Фрагменты речи влюбленного” Ролана Барта. Для всякого, кто читал эту книгу, очевидно, что она глубоко автобиографична, причем в ней раскрыт самый интимный пласт жизненного опыта. Но именно поэтому его нельзя пересказать в виде историй — только в виде статей словаря, раскрывающих разные грани этого опыта: ожидание, удивление, скитание, аскеза, катастрофа, нежность, безответность... За каждой их статей стоит неизвестное нам множество событий или лиц, которое суммируется в биограмме, как концептуальной единице тезауруса. Это редчайший пример не автобиографии, а автотезауруса, который перерастает в тезаурус любовного опыта всей европейской цивилизации, поскольку Барт конструирует тот обобщенный язык, на котором можно одновременно описывать и страдания юного Вертера, и страдания искушенного Ролана. Распадись этот суммарный опыт на истории — исчезла бы его семантическая плотность, культурная насыщенность каждой фигуры, которая вбирает в себя множество микроисторий, как из жизни самого Барта, так и из сюжетов мировой литературы.

Различие нарратива и тезауруса проявляется в дискурсивной организации целых профессиональных полей. Например, художественная словесность (fiction) в целом тяготеет к нарративу, тогда как философия мыслит тезаурусно. Но при этом одни национальные литературные традиции могут вбирать в себя тезаурусные элементы больше, чем другие. Например, немецкоязычные писатели: Т. Манн, Г. Гессе, Р. Музиль — гораздо тезауруснее, чем их английские или русские современники. Ранняя японская проза (Сэй-Сенагон, Кэнко-хоси), да и поэзия (хокку, танка) в значительной степени неповествовательна, “инвентарна”... Но если говорить не о профессиональной деятельности (литература, философия), а о жизненном опыте большинства людей, то, конечно, нарратив пока еще преобладает как способ его описания. Грубо говоря, большинство людей — писатели, а не мыслители, рассказчики, а не обобщатели, и это причина (или следствие?) того, что они предпочитают читать Дюма, а не Гегеля.

И все-таки представляется, что тезаурусность — это не удел меньшинства, а тот слой личного самосознания, который пока еще меньше выговорен, культурно проработан. По мере рефлексивного роста человечества он выходит на первый план. Нон-фикшн постепенно вытесняет фикшн из круга повседневного чтения, хотя и в нон-фикшн преобладают пока еще нарративы (биографии, истории войн и других эпохальных событий). Но заметим, что в исторической науке тезаурусный подход уже составил сильную конкуренцию нарративному благодаря французской школе “Анналов” (с 1926 г.), которая оказала широчайшее воздействие на историков во всем мире. В центре исследований оказываются не событийная канва истории и не биографии великих людей, а языковая картина мира, привычки, традиции, мифологемы, социальные, возрастные, гендерные ментальности и структуры жизненного опыта. [6] Не только профессиональное, но и общественное сознание постепенно сдвигается от синтагматики к парадигматике языка культуры, о чем свидетельствует массовый читательский успех словарей и энциклопедий. Тезаурусность начинает обретать общественный престиж, чему в огромной степени способствует интернет со своими поисковыми системами, каталогами и гипертекстами.

Можно предполагать, что этот сдвиг исторического самосознания человечества в сторону тезауруса будет дополнен и сдвигом личностного самосознания, новой ориентацией психо-биографического дискурса. То, что лингвоцентрическая психология пока отдает приоритет нарративам, вполне понятно и закономерно, но пора переходить к следующей фазе. Огромная часть человеческого опыта, как личного, так и социального, остается неизвестной из-за преобладания нарративных приемов и неразработанности тезаурусных полей. Как выглядел бы микромир, если бы мы исследовали его только корпускулярно и не выработали корпускулярно-волнового дуализма его описания? Точно так же односторонне выглядит человеческая жизнь, сведенная к нарративной цепочке событий. Разработка иных методов ее описания могла бы наполнить смыслом и словом жизнь миллионов людей, нарративно немых, обладающих другим, тезаурусным опытом ее постижения.

 Один из важнейших вопросов: насколько тезаурусный подход может быть терапевтически продуктивным, в частности, в семейных консультациях, где составление тезауруса собственной жизни и его сопоставление с тезаурусом партнера может значительно углубить взаимопонимание? Достоинства такого подхода здесь особенно очевидны. Ведь у каждого человека — своя история жизни, тогда как тезаурусные поля, смысловые классы событий и переживаний пересекаются у множества лиц, что облегчает их сопоставление.

Можно предположить (хотя это и требует экспериментальной проверки), что тезаурусам разных людей, именно вследствие их “категориальной” общности, легче вступить в диалог друг с другом, чем нарративам, которые заранее не эксплицируют своей концептуальной модели и столь же прихотливо—индивидуальны по языку, как и описанные в них цепочки событий. Если жизненный нарратив — это просто речь, язык (код) которой еще только подлежит реконструкции со стороны исследователя, то тезаурус — это речь, демонстрирующая свой собственный код, ту концептуальную модель, которая кладется автором в основу его мировоззрения и самосознания. Тезаурусная личность выступает не только как автор речи, но и как автор (или, по крайней мере, компилятор, “лексикограф”) того кода, на котором производится эта речь, т.е. самоописание здесь восходит на более высокий рефлективный уровень. Тезаурусная личность берет на себя часть тех функций языкового самоописания, которую в отношении нарративной личности выполняет терапевт или исследователь. Это, конечно, не мешает последнему выстраивать новые уровни метаязыковых описаний той картины мира, которая предстает в тезаурусе, но первым и главным теоретиком себя, а значит, в какой-то степени и терапевтом себя, выступает сам автор тезаурусного текста, что придает последнему еще большую личностную напряженность и знаковую многослойность.

Что же это такое — жизнь в тезаурусе? Какие типы концептуальных единиц — биограмм — можно выделить в такой системе жизнеописания, как они группируются, в какие роды и виды складываются? Как развивать в людях тезаурусное сознание, как открыть им те грани опыта, которые не могут быть выражены в нарративе? Какие методологические и педагогические процедуры могут вести к росту тезаурусного сознания не только в отдельных личностях, но и в целом обществе, чтобы мог быть артикулирован его глубочайший исторический опыт, несводимый к “историям”?

 

[1] Журнал "Постнеклассическая психология", номер 1 (2), 2005, С. 11, 13,28.

[2] Греч. gramma — «письменный знак, черта, линия», от grapho, «пишу». Слова «биография» и «биограмма» произведены от одних и тех же греческих корней.

 [3] Впервые эта концепция изложена в статье: Tulving, E. Episodic and semantic memory. In E. Tulving & W. Donaldson (Eds.), Organization of Memory, New York: Academic Press, 1972, pp. 381-403. Разработаны разные модели семантической памяти: модель "цепной активации" (spreading activation model, Collins and Loftus), где содержание памяти представлено как карта взаимосвязанных концептов; признаково-сравнительная модель (feature-comparison model, Smith, Shoben, and Rips), где характерные признаки концептов даются в виде сравнительных перечней

[4] М. Монтень. Опыты, в 3 кн. М.: Наука, 1979. Номер тома и страницы указывается в тексте.

[5] Ф. Ницше. Соч. в 2 тт.. М.: Мысль, 1990, т. 2, С. 694, 697.

[6]  См., например: М. Блок. Апология истории; Ф. Бродель. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV — XVIII вв. (том 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное); А. Я. Гуревич. Категории средневековой культуры.

 

"Звезда", 9, 2015, С. 255-261.

 

Комментировать Всего 7 комментариев

Наверное, Миша, нарратив старше тезауруса. Сказание о Гильгамеше и Илиада преимущественно нарративны, как и Книга Бытия. Мифы нарративны. Тезаурусны более поздние книги Библии, как, например, Екклезиаст. То же и в русской литературе. Первым в вольно-тезаурусном стиле Екклезиаста, Платона и Монтеня у нас стал писать, кажется, лишь Розанов.

PS

Раньше Розанова был Достоевский с его "Дневником писателя".

Древнейшие памятники письменности, в т.ч. клинописные, содержат опись имущества, бухгалтерские выкладки и административные списки, всякого рода хозяйственно-инвентарные записи, календари, перечни богов и жертв, им принесенных, перечни праздников и обычаев, религиозные заповеди,   правительственные указы, перечисляющие свершения властей и обязанности граждан, и т. п. Все это разновидности тезауруса. Так что тезаурусное мышление по крайней мере столь же древнее, как и нарративное. 

Многие памятники письменности носят чисто служебный, временный характер, не являясь самостоятельными ценностями. Их не пересказывают поколениями, не хранят больше сезона. Заповеди самоценны, но в них нет размышления, они просты, подлежат безусловному следованию, не апеллируя, в отличие от мифа, к воображению, к поэтическому. В этом смысле они, как и указы властей, не литературны. Я размышлял о литературе.  

Художественная словесность - да, это чаще всего нарратив (если не считать лирики). Но ведь мы обсуждаем человеческое  мышление, которое не сводится к литературе. Философия, религия, экономика, политика... И здесь тезаурусные формы мышления не уступают по значимости и древности нарративным.

Если брать мышление в самом общем плане, то да, оба вида мышления равно уходят в тьму веков. Я же попытался выделить только те виды мышления, что обращены к воображению и мышлению же, к пониманию, переживанию, а не непосредственно к поведению и деятельности. Их я назвал "литературой" в широком смысле, куда будет включена и математика Евклида, например, и лирика, и миф, и философия. А заповеди, законы, договоры, деловая переписка и инструкции не включены. Книга Бытия сюда войдет, а Второзаконие—почти что нет. Такое разделение мне представляется кардинальным, отделяющим духовное как самоценное. Наверное, самой древней формой литературы является миф, который нарративен. То есть, нарратив, наверное древнейший стиль "литературы". 

Очень здорово, Миша, спасибо! "Одна и та же жизнь может быть представлена нарративно и тезаурусно, но это два разных способа представления нельзя без остатка свести один к другому." Вполне можно упомянуть и соотношение непределенности.

Что скажешь в связи с твоей классификацией о соссюровской синхронии\диахронии? Лингвистика после Соссюра занялась в основном именно синхронией. Кстати, миф нарративен только на уровне поверхностной структуры. Миф синхроничен (анализы Леви-Строса в "Структурной антропологии" хороший образец). Кроме того, миф можно понимать как такую структуру, которая синхронизирует специфическим образом, таким, который и делает миф мифом, а именно : отождествляет(элиминирует различие) знака со значением, знака с референтом, понятия с предметом, имени с вещью, означающего с означаемым.

Тебе в дополнение к примерам: "Хазарский словарь" Павича как соединение нарратива и тезауруса, романа и словаря.   

Миша, хороший аргумент! В структурной основе мифа лежит тезаурус, т.е. классификационная система бинарно организованных понятий и их медиаций. Леви-Строс называл миф "машиной уничтожения времени" (нарратива). Спасибо.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев