Илья Кабаков

Почти сорок лет назад, 30 сентября 1983 г., мы сидели в его мастерской на чердачном этаже дома "Россия" (на Сретенском бульваре). И праздновали его пятидесятилетие. Вокруг были его друзья, в основном художники - Чуйков, Гороховский... Был рабочий стол, уставленный снедью. Были тосты и всегдашняя радость общения с Ильей, умственного возбуждения, падения в сладкую пропасть идей одновременно завиральных и трезвых, утопических и иронических, мгновенно де-кон-стру-ирующих себя по ходу конструкции...

Было приятно, камерно, в меру празднично, но по внутреннему камертону – не слишком весело. Пятьдесят! И на что ушли эти золотые годы? На рисунки к детским книжкам. На несколько подпольных выставок. На широкое признание в узком кругу, почти целиком собравшемся здесь, на чердаке "России". Все эти золотые годы оплетены бесконечными оттенками и подтеками серого, сесесерого. И не видно конца этому СеСеСеРу, а значит, и собственной бесконечной чердачности, провинциальности, оттесненности искусства от мировых путей.

О слава, ты так же прошла за дождями,

Как западный фильм, не увиденный нами,

Как в парк повернувший последний трамвай,

-Уже и не надо. Не стоит. Прощай!

(А.Кушнер, 1972)

Такое было настроение – давно ушедшего поезда, даже и рукой ему уже не помашешь. Никто этого вслух не говорил, но безнадежность витала в воздухе. Тем более время было уже не брежневское, а андроповское, которое сейчас отдельно не просматривается (хотя чекистская параллель налицо), а тогда виделось как четкое нагнетание темных и черных оттенков серого.

За месяц до кабаковского юбилея было маленькое сборище на квартире Андрея Монастырского, где Владимир Сорокин читал один из своих ранних рассказов: там, где первая часть соцреалистическая, а вторая сюрреалистическая. И вдруг, как будто продолжение рассказа, - сообщение по радио о том, что наши доблестные пограничники сбили южнокорейский пассажирский самолет, подозрительно вторгнувшийся в советскую воздушную зону или, скорее, просто сбившийся с курса. Сотни погибших, никто не выжил, зато постояли за честь границы. Это было 1 сентября 1983 г., первый звонок, начало нового учебного года. Таким вызовом давала о себе знать миру новая, андроповская власть, более злая, голодная, чем предыдущая. И кто-то – кажется, сам Сорокин – предположил, что под это обострение международной ситуации начнут загребать всех инакомыслящих и даже просто инакопишущих и нужно ждать скорой реакции властей против внутреннего врага...

С таким настроением и разошлись – может быть, не придется уже сходиться. Теперь Кабаков легко помещается в любой мировой контекст, американский, лондонский, парижский, московский, как один из главных художников 20 и 21 вв.. Кабаков и визуально, и визионерски оправдал тот опыт великой утопии, который обернулся для его поколения коммунальными квартирами, ЖЭКами и десятилетиями провинциальной тоски в "образцовой столице коммунистического мира".Какой вывод из всей этой истории? Только тот, вполне банальный, что история – вещь длинная, а жизнь никогда не кончается. Ни в 50 лет. Ни в 80. И лучший способ ее провести – быть самим собой. Когда на Западе гремел русский предреволюционный и раннесоветский авангард, Кабаков спокойно занимался у себя на чердаке позднесоветским арьергардом. Маленьким человеком, забившимся в шкаф и созерцающим мир из его щелей. А потом дошел черед и миру заглянуть в этот шкаф и посмотреть на спрятавшегося там маленького человека. Теперь все эти персонажи: "вокносмотрящие Архиповы", "шутники Гороховы" , "мучительные Суриковы" и альтернативные художники-персонажи Розенталь и Спивак, - все они встали в тот же ряд, что черный квадрат, "Девочка на шаре" или гогеновские туземцы, в ряд Образов века и человечества. На выставке в московском Мультимедиа Арт музее: "Утопия - и реальность", они оказались рядом: Эль Лисицкий - и Илья Кабаков, авангард начала прошлого века - и концептуализм его конца. А сейчас проходит грандиозная выставка Илья и Эмилии Кабаковых в Далласе

Для меня среди жизненно самых важных воспоминаний — разговоры с Ильей, которые велись в Москве и в Нью-Йорке, на Лонг-Айленде.

И. Кабаков, М. Эпштейн. Лонг-Айленд, 2009

Часть из них составила книгу "Каталог".

Илья Кабаков, Михаил Эпштейн. Каталог. 2010, 344 с.

Это поразительно откровенная исповедь художника о том, как психологические слабости, язвы, изъяны перерастают в большое, мирового масштаба искусство. Моя задача состояла только в том, чтобы задавать провокационные вопросы, не слишком обидные, но в то же время располагающие к полному творческому бесстыдству — самообнажению без самообожания. На 80%, если не больше, эта книга — текст Ильи, а словесный его дар в каком-то смысле не уступает изобразительному. Особый интерес представляют его мысли о России, о Западе, о тех культурных средах, в которых ему удалось интегрироваться полнее, чем другим художникам из России. Книга частично вышла и в английском переводе: Ilya Kabakov. On Art. 2018 (Р. 276 — 355).

Ilya Kabakov. On Art. Ed. by Matthew Jesse Jackson. Transl. Antonina Bouis. University of Chicago Press, 2018. "Catalogue": Р. 276 — 355.

Вот названия нескольких глав:

КОМПЛЕКС НЕПОЛНОЦЕННОСТИ

ДУША и ДУШЕВНОСТЬ

ОДАРЕННОСТЬ

ПРАВИЛА ЖИЗНИ

ТВОРЧЕСКОЕ ОБЩЕНИЕ 

СУДЬБА

С К У К А , Т О С К А и О Т Ч А Я Н И Е

ТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС

О Д И Н О Ч Е С Т В О и ПУБЛИЧНОСТЬ

Из главы "Правила жизни":

М.Э. Я имею в виду те правила, которые мы явно илинеявно для себя формулируем как некие стратегиивыживания. Стратегия не только художника, но всякого живущего. Есть у Вас какие-то неписаные правила?

И.К. Есть. И которые установлены были очень рано.Первое правило было – чтобы вообще не участвоватьв этой жизни. Прожить жизнь так, чтобы вообще какбы не жить, хитрым способом уклониться от всего,что предлагает жизнь, причем, во всех отношениях:и социальном, и психологическом, и семейном. То есть быть принципиальным уклонистом.

Пожелаю Илье Кабакову и дальше быть принципиальным уклонистом: от старости, от болезней, от усталости. Долгих творческих лет!

У Кабаковых на Лонг-Айленде. Марианна Тайманова, М. Эпштейн, Илья Кабаков, Эмилия Кабакова. 2016