Все записи
21:56  /  10.02.16

2501просмотр

Русский постмодернизм

+T -
Поделиться:

В издательстве Berghahn Books (Нью-Йорк — Оксфорд)  вышло новое, расширенное издание книги "Русский постмодернизм: Постсоветская культура в новой перспективе" Александра Гениса, Слободанки Владив-Гловер и Михаила Эпштейна. [1]  По сравнению с первым изданием (1999) в него включено несколько новых глав, таких как "Постмодернизм и коммунизм", "Соцреализм и соцарт", "Философские основы русского концептуализма", "Новое сектантство и принцип удовольствия в постмодерной России" и др., а также новое предисловие.  Это самое обширное и систематическое исследование русского постмодерна на английском языке (оглавление см. ниже). Книга поступила в продажу на Амазоне, в твердом и мягком переплетах. Нижеследующая статья — русский эквивалент моего английского  текста, ставшего предисловием к этой книге.

ПОСТМОДЕРНИЗМ И ВЗРЫВНОЕ СОЗНАНИЕ  ХХI ВЕКА

Теперь уже очевидно, что последняя треть прошлого века войдет в историю культуры под именем постмодернизма. Но имя это, обросшее множеством славных преданий и злых сплетен, звучит все глуше и глуше, почти уже ностальгически. Многое из того, что постмодернизм привнес в культуру, остается в ней, но теперь дополняется тем, что в предыдущее тридцатилетие было отвергнуто или утрачено. Остаются цитатность и интертекстуальность, ирония и эклектика, сомнения в универсальности всяких канонов и иерархий. Однако постмодернизм застревал на уровне знаковой игры, розыгрышей, перевертышей, перекодировок, - игры, которая не признавала ничего вне себя. К концу 1990-х она продолжалась уже по инерции, рядом с реальностями, которые бросали ей вызов: первая война в Ираке, Чечня, расчленение Югославии...  Просто все это происходило далеко от США и "главными" теоретиками во внимание не принималось, вернее, осмыслялось  все еще вполне постмодерно, как совокупность телеуправляемых событий,  информационных игр, обогащающих опыт телезрителей. И тогда границы игры обозначились жестко, перфолентой взрывов. Времяраздел  прошел через 11 сентября 2001 г. С хронологической точностью можно констатировать, что эпоха постмодернизма завершилась в 10 ч. 28 мин., с крушением двух башен-близнецов Всемирного торгового центра. Реальность, подлинность, единственность - категории, которыми было принято пренебрегать в поэтике постмодернизма, основанной на повторе, на взаимоотражении  подобий, -  жестоко за себя отомстили. 

Нынешний нулевой цикл жадно вбирает в себя все то, что отвергалось той  эпохой: вопросы жизни и смерти, будущего и вечного, любви и страха, надежды и раскаяния. Обострилось ощущение  телесной уязвимости каждого человека и человечества в целом.  Вернулось и даже усилилось ощущение единственного, неповторимого, неподвластного никаким симуляциям. Понятие "реальности" уже не кажется таким смехотворно-устаревшим, как 20 лет назад.

Вообще тональность и визуальность взрыва, его архетипика и апокалиптика входят в плоть и кровь нашего времени. Все взрывается: дома, посольства,  самолеты, машины, корабли, поезда,  города, банки, корпорации, экономики, бюджеты, державы... Взрывчатость - в основе современной экспрессии. ЭксплозИв,  эксплозитивизм (в рифму позитивизму, но и в противоположность ему)  - вот ведущий стиль нашего времени.

 Сто лет назад, как раз перед первой мировой войной, Алексей Крученых издал маленькую самодельную книжицу "Взорваль" (1913), один из манифестов авангардной поэзии и живописи. Одноименное стихотворение начинается:

                        "взорваль огня

                        печаль коня…"

Взорваль – прекрасное обозначение авангардного стиля  и одновременно предчувствие вскоре разразившейся Первой Мировой войны. Начало 21-го века отчасти воскрешает эту поэтику авангарда, и в этом парадоксальность новой эпохи: это авангард ПОСЛЕ постмодерна, вобравший его усталость, отстраненность, эстетизм.

 "Большой взрыв" 2001-го дал первотолчок вселенной третьего тысячелетия,  своей расходящейся волной определил динамику современной цивилизации. И продолжился нулевой цикл новым, не менее масштабным взрывом, экономическим, - кризисом 2008-2010 гг., который тоже волнами  расходился от улочки под скромным названием Уолл-стрит, всего в нескольких шагах от взорванных башен Всемирного торгового центра. Смысл этого взрыва тот же, что потряс Нью-Йорк семью годами раньше, - лопанье знаковой пены, взбитой политическим и экономическим постмодернизмом,  крах раздутой системы банковских симулякров, необеспеченных кредитов, "означающих", забывших или презревших свои "означаемые". Взрыв - как возврат к той презренной "реальности", которая еще недавно казалась допотопным словом из эпохи пред-постмодернизма.

Между двумя этими взрывами начала и конца десятилетия, пролегает история постепенного  превращения стиля "постмодерн" в стиль "эксплозив".  Один из представителей новой взрывной волны, американец Джон Адамс, классик музыкального постмодернa, по заказу Нью-Йоркской филармонии сочинил композицию "О переселении душ" (On The Transmigration Of Souls), исполненную в первую годовщину 9/11. Текстуальная основа композиции, жанр которой Адамс определяет нетрадиционно: "пространство памяти",  -  имена погибших и те записочки, которые вывешивались разыскивающими  их родными и близкими вокруг развалин. Самые простые тексты - описания внешности и заклинания: "Пожалуйста, возвращайся! Мы ждем тебя. Мы любим тебя". Или: "На этой карточке она как живая". Адамс вдохновился на создание своей музыки, когда увидел кинокадры  горящих  небоскребов, из которых вываливаются  миллионы бумаг, белой метелью застилают небо, - документы, факсы, графики, циркуляры, письма, записочки, вся эта бумажная мишура жизни, которая медленно парит и опускается на землю в то время, как  души их владельцев возносятся в небо. В этом сочинении очевидно и постмодерное начало, и его преодоление. В основе всего "вторичное": тексты, созданные жертвами террора и сопровождающие их утрату и почти безнадежный поиск. Собственно, людей уже нет, есть только оставленные ими бумаги и не нашедшие их записки.  Но эта текстуальность полна экзистенциального напряжения, которое вырывается за пределы знаков, передавая абсолютный трагизм и необратимость человеческой утраты и вместе с тем неудержимое движение человеческих душ в иные миры.  Знаки, взрывающие знаковость.

Современный стиль - сочетание корректности, внешней расслабленности, плюрализма, унаследованных от постмодернизма,  - с внутренней напряженностью, повышенным болевым порогом: ведь каждая жилка этой гладко сплетенной и ухоженной цивилизации в любой миг может порваться. Из-за террора или антитеррора, из-за экокатастрофы или технокатастрофы, из-за  религиозных войн или информационных вирусов. А может быть, из-за вызванного всем этим  страха, его самоисполняющихся кошмаров и ожиданий. Происходит накопление эффекта угроз, и состояние хоррора, ужаса перед возможным,  по своей остроте уже далеко опережает реальность самого террора, ужаса осуществляемого.

При этом искусство симуляции и технология копирования/клонирования успешно развиваются, вступая в странный симбиоз с новым витализмом и гуманизмом. Я бы определил эту грань мироощущения начала 21-го века как "техновитализм": трагиироническое соседство и переплетение двух тенденций, которые контрастно подчеркивают друг друга. Кажется, латинский корень vit  (vita, жизнь) уходит из языка, все чаще заменяясь на virt (virtual, виртуальный, воображаемый, симулируемый) или vitr (in vitro,  в пробирке, в искусственной среде). Растет могущество техники, все плотнее обступает нас виртуальное царство, все просторнее экраны компьютеров и телевизоров,  множатся зоны беспроволочной связи,  - коммуникативная прозрачность и переливаемость всего во все,  техноутопия в стиле О. Хаксли...   И одновременно какая-то оголенность  всего человеческого существа, телесная жалкость, пронзительная тоска смертности, экзистенциально раздетый  мир, почти как у А. Платонова. Кстати, "Котлован" и "О дивный новый мир" О. Хаксли писались почти одновременно, месяц в месяц, в начале 1930-х гг., на гребне мировой модернистской волны.... 

Таков нынешний всплеск модерной тревоги после десятилетий постмодерной игровой расслабленности.  Новое чувство времени, воля к творчеству, к чему-то небывалому и неповторимому прихoдят на смену постмодернистской рециклизации, утилизации стилевых отходов прежних эпох... Все это и составляет новизну нашего котлована, нашего нулевого цикла  21 века.

Постмодернизм оглаживал поверхность вещей,  был утонченно тактилен, деликатно поверхностен. Техновитализм - это искусство чувствовать живое и брать за живое, выворачивать его наизнанку какими угодно техническими средствами: не симулировать, а шевелить, расшевеливать.  Возникает новое любопытство к жизни - после всех Матриц, всех информационных и генетических моделей.  Сама техника начинает восприниматься виталистично,  как нечто растущее, живущее по своим неведомым законам. Современные технологии пытаются создать искусственную жизнь и  искусственный разум, но это еще не близкая перспектива. Скорее мы успеем пронаблюдать новую, загадочную форму жизни в самой технике, в том, как она размножается сама от себя, впитывает в себя и пропитывает собой все биологическое. Техника оказывается витальнее многих организмов, вытесняемых с нашей планеты, и может оказаться, что сам творец техники, человек как биовид, - не исключение. Процессы технизации не только природной среды, но и самого человека драматически ускоряются в начале 21 в. 

Пора и гуманитарным наукам осваивать этот взрывной стиль. Здесь многие  ставшие уже привычными понятия постмодернизма тоже начинают выходить из употребления. Например, концепция многокультурия (multiculturalism), которая с начала 1980-х стала едва ли не главным регулятивным принципом в системе академических дисциплин. Представлялось, что культур много, но каждая из них самодостаточна и  все время воспроизводит себя, поскольку покоится на собственных био-психических детерминантах. Такая концепция равных себе идентичностей уже не соответствует взрывному развитию цивилизации начала 21 века.

Напомним, что постмодернизм содержал в себе две главных теоретических составляющих: многокультурие и деконструкцию. Казалось, они мирно уживаются в нем, совместно поощряя политкорректность и левый вызов "западной", "буржуазной" цивилизации. На самом деле, как выясняется, эти  две большие системы мысли глубоко противоречат друг другу и взрывают постмодернизм изнутри.  Раньше это противоречие почти не вскрывалось и не осознавалось ни одной из сторон именно из страха ослабить свою сплоченность перед общим врагом:  истеблишментом, логоцентризмом, европоцентризмом, культурным каноном и т.д..

В чем же противоречие? Многокультурие - утверждение всеобъемлющего детерминизима, который задает каждому культурному действию  параметры его изначальной физической природы, расового, этнического, гендерного происхождения. Деконструкция, напротив, восстает против любого детерминизма и даже стирает само представление о первоначалах, о подлиннике, о происхождении. То, что в культурно-генетическом подходе  выступает первичным, с позиций деконструкции вторично; то, что мы считаем своим "началом", "истоком", "средой", нами же и определяется. Мы сами конструируем свою идентичность.  Раса, этнос, даже пол   - это всего лишь социальные конструкции, которые определяются нашим выбором, способом мышления.

Нельзя не принять самоочевидный тезис многокультурия о том, что мы разнимся по своим природам и идентичностям, что каждый из нас рожден мужчиной или женщиной, со своим цветом кожи, психическим складом. Но вектор движения верно указывает именно деконструкция: мы расприродниваем, развоплощаем себя по мере культурного становления и самовыражения. Мы все меньше становимся на себя похожи, и наибольшие культурные прорывы происходят как раз на границах культур, когда представитель одной расы  оказывается в поле другой, мужчина в поле женской культуры - или наоборот. Пересечения границ между языками, этносами и всеми прочими идентичностями - вот источник наиболее "горячего" культурного творчества, которое остывает, переходит в  инерцию и тривиальность, как только оказывается в нормативной и корректной середине "своей" культуры, вдали от ее краев. Близкий пример: русско-французское и русско-английское культурное двуязычие создало самые блестящие образцы русской словесности, от Пушкина и Лермонтова до Набокова и Бродского. И Достоевский с Л. Толстым, и Пастернак с Цветаевой - все были в разной степени двуязычны и даже многоязычны. Пока же Россия до реформ Петра I оставалась монокультурной и моноязычной страной, никаких культурных прорывов и тем более всемирно значимой литературы в ней не создавалось.

Разумеется, природная идентичность имеет свою культурную ценность, но если в ней оставаться, приковывать себя к ней цепями "принадлежности" и "представительства", она становится тюрьмой.  Иными словами, я согласен признать свою идентичность в начале  пути, но не согласен до конца жизни в ней оставаться, определяться в терминах своей расы, нации, класса... Культура только потому и имеет какой-то смысл, что она преображает нашу природу, делает нас отступниками своего класса,  пола и нации. Для чего я смотрю кино, хожу в музеи,  читаю книги, наконец, для чего пишу их? Чтобы остаться при своей идентичности? Нет,  именно для того, чтобы обрести в себе кого-то иного, не-себя, познать опыт других существ/существований, пройти через ряд исторических, социальных, даже биологических перевоплощений. Культура - это метампсихозис, переселение души из тела в тело  еще при жизни. Да, мы рождаемся в разных клетках, но и убегаем  из них разными путями, и это пространство побегов, а также встреч между беглецами из разных клеток и образует культуру. Все большую значимость приобретает фигура отступника, беженца из своей культуры, а также ее подрывника.  Так возникает и все более ширится область культурных взрывов: транскультура (transculture), приходящая на смену многокультурию.  Транскультура - это новая сфера культурного развития за границами сложившихся национальных, расовых, гендерных и даже профессиональных культур. Это область "вненаходимости", свобода каждого человека жить на границах или за границами своей "врожденной" культуры.

Напомним, что культура освобождает человека от диктата природных зависимостей. Культура еды или культура желания - ритуал застолья, ритуал ухаживанья и т.д. - это освобождение от прямых инстинктов голода и вожделения, их творческая отсрочка, символическое овладение и сознательное наслаждение ими. Но если культура освобождает человека от физических зависимостей и детерминаций природы, то транскультура - это следующий уровень освобождения, на этот раз от безотчетных символических зависимостей, предрасположений и предрассудков "родной культуры".

                                                            *    *   * 

Я пишу это предисловие ко второму изданию книги в очень трудный, судьбоносный момент для русской культуры. Первое издание (1999) выходило на излете ельцинской эпохи, которая создала беспрецедентную открытость России для мировой цивилизации, когда, казалось, рухнули навсегда все занавесы, отделявшие Россию от Запада. Второе издание выходит в исторический момент, когда человечество отмечает столетие Первой Мировой войны - в страхе перед угрозой Третьей, которую могут развязать события на Украине. Выясняется, что Россия, так и не решив задач своей внутренней модернизации, опять закрывается от мира, готовясь вернуться чуть ли не в допетровскую эпоху, в Московию.

В этой связи ставится под вопрос и судьба постмодерна в России.  Если страна окажется отброшенной в домодерное прошлое, если все попытки модернизации, которые Россия предпринимала начиная с Петра I, обернутся провалом, то какова будет судьба ее постмодерного наследия? Останется ли постмодерн экзотическим цветком в истории России как страны-изгоя, которая лишь на короткий период времени, между СССР и "путинской"  Новомосковией, сумела стать  "с веком наравне", чтобы потом снова и уже безнадежно от него отстать?  Или постмодерн, как опыт преодоления тоталитарного сознания, может оказаться целительной прививкой против духовной болезни новой идеократии? Уже не марксистской, но еще более узкой и тупиковой,  шовинистской, имперско-патриотической. Россия всегда была страной сильнейших транскультурных порывов, грезившей о всемирном, о "всечеловеке", даже в советскую эпоху с ее интернационалом, лозунгом (пусть декларативным) братства всех народов. И вот в 2014 г. своим "метанарративом" преобладающая часть населения  выбирает "русскость" (Russianness),  самоцельное расширение "русского мира", утверждение своей этно-государственной идентичности. Трудно было вообразить, что Россия, решительно и бескровно сбросившая с себя советскую систему, захочет вернуться в самый догматический и репрессивный ее период - борьбы с космополитизмом и построения железного занавеса.

На Западе постмодерн все чаще воспринимается как изжитое понятие,  ностальгическая память о "прекрасной эпохе" конца 20 в. В России постмодерн, как опыт деконструкции и релятивизации любого тоталитарного проекта, еще устремлен в будущее и может оказаться действенным оружием против тех почвенных, патриархально-мифологических чудовищ, которые власть сейчас яростной пропагандой вызывает из глубин народного подсознания. Постмодерн в России еще не выполнил своей исторической задачи. И чем больше страна откатывается назад, в домодерное прошлое, тем больше  затребованы в ней ценности постмодерна: стилевая мягкость и пластичность, этическая терпимость и открытость, способность ставить индивидуальное и фрагментарное выше тотального. Как ни парадоксально, судьба дальнейшей модернизации России зависит от того, насколько глубоко она усвоит свое собственное постмодернистское наследие, которое в наибольше степени роднит ее с Западом. 

[1] Mikhail Epstein, Alexander Genis and Slobodanka Vladiv-Glover.  Russian Postmodernism: New Perspectives on Post-Soviet Culture. New and revised paperback edition. New York, Oxford: Berghahn Books,  2016, 580 pp.

TABLE OF CONTENTS

Preface to the 1st edition Thomas Epstein

Preface to the 2nd edition: Postmodernism and the Explosive Style of the Twenty-First Century

Mikhail Epstein

Introduction: “New Sectarianism” and the Pleasure Principle in Postmodern Russian Culture

Slobodanka Vladiv-Glover

PART I: THE MAKING OF RUSSIAN POSTMODERNISM

Chapter 1. The Dialectics of Hyper: From Modernism to Postmodernism

Mikhail Epstein

Chapter 2. Postmodernism, Communism, and Sots‑Art

Mikhail Epstein

Chapter 3. Representation of the Other in the Literature of the 1960s

Slobodanka Vladiv-Glover

Chapter 4. Perestroika as a Literary Paradigm Shift

Alexander Genis

PART II: MANIFESTOS OF RUSSIAN POSTMODERNISM

Literary Manifestos

Mikhail Epstein

Chapter 5. Theses on Metarealism and Conceptualism (1983)

Chapter 6. On Olga Sedakova and Lev Rubinshtein (1984)

Chapter 7. What is Metarealism? Facts and Hypotheses (1986)

Chapter 8. What is Metabole? On the Third Trope (1986)

Chapter 9. Like a Corpse in the Desert: On the New Moscow Poetry (1987)

Chapter 10. A Catalogue of New Poetries (1987)

Cultural Manifestos

Mikhail Epstein

Chapter 11. Essayism: An Essay on the Essay (1982)

Chapter 12. The Ecology of Thinking (1982)

Chapter 13. Minimal Religion (1982)

Chapter 14. The Age of Universalism (1983)

Chapter 15. The Paradox of Acceleration (1985)

PART III: SOCIALIST REALISM AND POSTMODERNISM

Chapter 16. Archaic Postmodernism: The Aesthetics of Andrei Sinyavsky

Alexander Genis

Chapter 17. Postmodernism and Socialist Realism: From Sinyavsky to Sorokin

Alexander Genis

Chapter 18. Borders and Metamorphoses: Victor Pelevin in the Context of Post-Soviet Literature

Alexander Genis

PART IV: CONCEPTUALISM

Chapter 19. The New Model of Discourse in Post–Soviet Fiction: Liudmila Petrushevskaia and Tatiana Tolstaia

Slobodanka Vladiv-Glover

Chapter 20. Heterogeneity and the Post-Avant-Garde: The Excremental Poetics of Vladimir Sorokin

Slobodanka Vladiv-Glover

Chapter 21. Emptiness as Technique: Word and Image in Ilya Kabakov

Mikhail Epstein

Chapter 22. The Philosophical Implications of Russian Conceptualism

Mikhail Epstein

PART V: POSTMODERNISM AND SPIRITUALITY

Chapter 23. Post-Atheism: From Apophatic Theology to “Minimal Religion”

Mikhail Epstein

Chapter 24. Onions and Cabbages: Paradigms of Contemporary Culture

Alexander Genis

Chapter 25. The Charms of Entropy and New Sentimentality

Mikhail Epstein

Conclusion: On the Place of Postmodernism in Postmodernity

Mikhail Epstein

Select Bibliography

Index of Names

Index of Subjects