Все записи
22:56  /  11.08.17

37147просмотров

Пошлость Чехова

+T -
Поделиться:

Недавно мы обменялись письмами с Ларисой Гиршевной Волохонской, всемирно известной переводчицей, которая вместе со своим мужем Ричардом Пивером блестяще перевела на английский язык почти всю русскую классику, от Гоголя, Достоевского, Толстого до Булгакова и Пастернака. В том числе Чехова. Лариса Волохонская заметила: «Чехов, который в своих рассказах и особенно пьесах воплощал пошляков разных мастей и калибров искуснейшим образом, сам в нее не впадал никогда».

Вот на это мне хотелось бы возразить, и я помещаю здесь с разрешения Ларисы Волохонской наши реплики, к которым впоследствии просоединятся, надеюсь, и реплики других участников спора.

— Дорогая Лариса, позволю себе с Вами не согласиться. Еще как впадал! Вспомним «Даму с собачкой». Гуров вдруг решил поделиться со знакомым чиновником своим курортным романом: «Если б вы знали, с какой очаровательной женщиной я познакомился в Ялте!» Чиновник на это ему отвечает: «А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!» На пошлый разговор, затеянный Гуровым, чиновник отвечает пошлостью уж совсем невыносимой, которая даже Гурова коробит («куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха»).

Но вот эпизод, рассказанный Д. Мережковским, где Чехов ведет себя ровно как этот чиновник, только на месте осетрины — селянка:

«Говорю ему, бывало, о "слезинке замученного ребенка", которой нельзя простить, а он вдруг обернется ко мне, посмотрит на меня своими ясными, не насмешливыми, но немного холодными, "докторскими" глазами и промолвит:

— А кстати, голубчик, что я вам хотел сказать: как будете в Москве, ступайте-ка к Тестову, закажите селянку — превосходно готовят — да не забудьте, что к ней большая водка нужна.

Мне было досадно, почти обидно: я ему о вечности, а он мне о селянке. Раздражало это равнодушие, даже как будто презрение к мировым вопросам…» («Асфодели и ромашка») 

Почему все так любят Чехова и он всех устраивает? С Чеховым можно восставать против пошлости и одновремено покоиться на ее мягком ложе. Mожно жаловаться на сытно кушающих обывателей — и самому при этом кушать со вкусом, отмахиваясь от всех мировых вопросов.

Чехов изобрел способ говорить пошлости безнаказанно, вызывая сочувствие к своей грусти, как будто намекая, что за пошлостью должно быть что-то еще, какой-то прорыв, надежда, небо в алмазах и пр., но прямо высказать этого нельзя, поскольку все сказанное будет звучать как пошлость, и по этому поводу надо грустить и надеяться. Кстати, бессмертная фраза «мороз крепчал», которой Чехов в рассказе «Ионыч» награждает пошлую писательницу Веру Иосифовну, жену пошлого Ивана Петровича Туркина, - эта фраза очень типична для самого Чехова. В том же рассказе «Ионыч» встречаются перлы, вполне достойные пера Веры Иосифовны: «Светила луна... В каждой могиле чувствуется присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную. ...Лунный свет подогревал в нем страсть...» Неловко читать такую выспренность, а нельзя не читать — Чехов все-таки. 

Когда же Чехов, очень редко, и в самом деле пытается что-то сказать от себя, выразить сполна свое мировоззрение, у него получается уже настоящая риторическая пошлость без всякой грусти, типа: «Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах... Моя святая святых - это человеческое тело, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода...»[1] Чехов говорит здесь ничуть не лучше, чем его персонажи, вроде Ивана Ивановича или доктора Астрова, произносящего: «В человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Обе эти знаменитые формулировки чеховского идеала поражают своей перечислительной интонацией, напоминающей поздравительные телеграммы, праздничные пожелания юбиляру или ритуальные приписки в конце письма. «Дорогой друг! Восхищаемся Вашим умом и талантом и желаем Вам счастья, здоровья, любви, вдохновенья и больших творческих успехов!» Мастером такого эпистолярного жанра, кстати, был сам Чехов. В чеховском «светском идеале» отсутствует какая бы то ни было смысловая напряженность, он чисто перечислителен и может перейти в список любых «хороших» вещей: «человеческое тело, ум, талант, интересные книги, задушевные разговоры, вкусная еда, акации в цвету, домик на берегу Черного моря, солнце, чайки, поцелуй соленых губ... любовь и абсолютнейшая свобода».

При этом чеховская речь остается в строгих, почти уже канонических рамках пошлости, которую выдают лишь внезапные скачки с одного уровня пошлости на другой, от «все должно быть прекрасно» до «давайте спать». Вот, например, Астров обращается к Войницкому в «Дяде Ване»: «Да, брат. Во всем уезде было только два порядочных, интеллигентных человека: я да ты. Но в какие-нибудь десять лет жизнь обывательская, жизнь презренная затянула нас; она своими гнилыми испарениями отравила нашу кровь, и мы стали такими же пошляками, как все. (Живо.) Но ты мне зубов не заговаривай, однако. Ты отдай то, что взял у меня». Словцом «живо» Чехов быстро переключает пошлый монолог о пошлости из высокого в низкий регистр. И так всюду у Чехова: пошлость выступает лишь на фоне другой пошлости, так что создается иллюзия неких оттенков, контрастов, как во мраке, уходящем в еще более глубокий мрак.

А какие затрепанные, уныло-никакие слова использует Чехов в самом известном и почитаемом своем рассказе — «Дама с собачкой»: «И только теперь, когда у него голова стала седой, он полюбил, как следует, по-настоящему — первый раз в жизни. Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга…»

Это же уровень С. Щипачева или Н. Доризо:

Голова стала белою,
Что с ней я поделаю?
Почему же ты мне встpетилась
Лишь сейчас!

Чехов удивительно умеет «совращать на пошлость» даже авторов, во всем ему противоположных, например, Мережковского, который посвятил ему очерк «Асфодели и ромашка», имея в виду, что Чехов — это простая и чистая ромашка среди декадентских асфоделей. Разве не пошлость эта «ромашка Чехов»? 

Чехов признавался в письме к А. Суворину, что «выдавливает из себя по каплям раба». Вероятно, то же относится и к пошлости, ведь она сродни рабству. Это рабство у ходячих фраз, у чужих мыслей и оборотов речи. Чехов страшно много успел за отведенные ему 44 года. Научился сам, научил поколения читателей. Но успел не все. Глупо его в этом обвинять, но нельзя не отметить этих ноток пошлости у самого автора, чтобы тем действеннее был преподносимый им урок.

Читайте также

Комментировать Всего 73 комментария
Ответ Ларисы Волохонской

Михаил, спасибо, как интересно. Я так и знала, что мне это широкое обобщение о Чехове даром не пройдет. Я даже не знаю, что сказать.  Но первое, что приходит в голову, например, по поводу разговора с Мережковским: что эта сентиментальная Иваново-Карамазовская слезинка даже уже к тому времени в зубах навязла, и Чехов просто хотел избежать еще одного обсуждения мировых вопросов, особенно в навязанном Мережковским контексте. Тут Чехов явно Мережковского дразнит. Вот именно, опять ты ко мне с высокими материями, а какая селянка у Тестова... По крайней мере я так слышу. А по поводу "вызывания Чеховым на пошлость," я думаю, что Мережковский и сам вполне был на нее способен со своими вечными вопросами..

Про "ромашку Чехова" не знала, спасибо, -- присоединю ее к своему букету. 

Не уверена, что мне всюду удастся так легко отговориться, но знаю, что сделала рискованное утверждение. Однако, отказываться от него пока что  не собираюсь. Еще одно могу сказать прямо с ходу: Чехов терпеть не мог никакую "патетичность", он всегда "снижал тон". Я совсем не уверена, что в приведенной Вами цитате из "Дамы с собачкой" Чехов (рассказчик?) не иронизирует. А помните: На столе лежал арбуз. Гуров отрезал себе ломоть и стал не спеша есть. А уж в сцене из "Дяди Вани" -- совершенно с Вами согласна: пошлость на пошлости, только это не Чехов, а его герои, не забывайте ни на минуту. И Петя в "Вишневом саде" из того же зоопарка.

Вот мой брат Анри* с Вами бы сразу согласился. Он Чехова терпеть не мог, при одном упоминании морщился и ежился. Не знаю, как еще Чехова защищать. Его собственные утверждения, которые Вы цитируете, конечно, все подтверждают Вашу правоту.

Я чувствую, что Вас Чехов и чеховолюбие раздражают. Я тоже раньше его терпеть не могла. Только когда начала переводить, оценила его необычайную тонкость: он никогда никого, даже негодяев, даже наипошлейших пошляков не судит,  всегда только показывает: вот смотрите. И какой-то от него исходит неуловимый свет... В общем это все не в ту степь, извините, каламбур непреднамеренный. Нет у меня никаких аргументов, кроме собственных впечатлений.

Конечно, я не ответила на том уровне, на котором Вы мне возражаете. С Вами трудно спорить, а я вообще больше люблю соглашаться. Но я еще подумаю, и если что-нибудь придумаю по существу, то объявлюсь.

Еще раз благодарю за комментарий и за ромашку и посылаю Вам подсолнух.

Ваша Лариса.

*Анри Волохонский (1936 - 2017) — поэт, прозаик, философ.

"...и посылаю Вам подсолнух"

Миша, а где же подсолнух-то? :)

Подсолнух я могу предложить! В качестве посильного вклада в дискуссию :)

(как раз разбирала свежий урожай фотографий)

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров, Михаил Эпштейн

Уважаемая Лариса!

У меня нет никакого повода обращаться  непосредственно к Вам. Но я всё-таки позволю себе  не только поставить  молчаливую поддержку Вашему комментарию, но и защитить  М. Эпштейна от... самого себя. Я очень рискую, потому что знаком с Михаилом  и высоко ценю его, как автора блистательной книги "Ирония смысла". Принимать разговор Мережковского    и Чехова  вне   контекста? Трудно.  В    повестях  же, таких как   "Дама с собачкой", Вы правы, Чехов   "наипошлейших пошляков не судит,  всегда только показывает: вот смотрите." Я совсем не идеализирую Чехова ( он пошлый в письмах, в поступках, в диком желании приобрести  что-то там такое с землёй и это всё легко доказуемо). А вот в  разговоре Чехова с Мережковским, в критике "Дамы с собачкой", в "Душечке", в рассказах  - увидеть авторскую пошлость я никак не могу. Разве что  у  глубоко уважаемого  Михаила, с которым  и Вам трудно спорить, а мне и подавно, найдутся новые аргументы. 

Эту реплику поддерживают: Игорь Писарский

Дорогая Лариса, спасибо за подсолнух! Мы все тут станем подсолнухами, когда через неделю будем наблюдать полное солнечное затмение, бывшее последний раз в Америке в 1918 г. (а чтобы только в Америке —  аж в 13-ом веке). 

Есть немало людей тончайшего вкуса, которые Чехова на дух не переносили: Иннокентий Анненский, А. Ахматова, В. Ходасевич, И. Бродский, Ваш брат. Я себя к таковым не отношу, многое, хотя далеко не все, люблю в Чехове (не Чехонте). Именно поэтому пытаюсь иногда смотреть на Чехова глазами самого Чехова — и кое-что мне не нравится. Думаю, Чехов, в отличие от своих экзальтированных почитателей, со мною согласился бы, ведь он сам нас учил, что в слове "идеал" есть нечто мармеладное.  И таким же мармеладом для меня отдают некоторые строки самого Чехова, вроде как "они любили друг друга... как нежные друзья" или "в каждой могиле чувствуется присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную".

Представим, что врач всю свою жизнь лечит опасные, заразные болезни. Можно ли допустить, чтобы сам он при этом ни разу  не заболел? Не кашлянул, не чихнул. Трудно такое представить. Как же писатель, всю жизнь изображающий многообразные формы "пошлости" (раз уж мы так условились это называть), может быть сам от нее на 100% свободен?!

В некоторых комментариях, в том числе филологических (в основном не в "Снобе", а на Фейсбуке), меня огорчило упорное следование архаическому, двузначному, средневековому коду русской культуры: если писатель большой, великий, то он на 100% совершенен, и при малейшей попытке найти пятнышко на Солнце, нужно немедленно броситься на его защиту и, как луна, заслонить собой. "Или — или". Как будто Пушкин или Чехов всегда застрахованы от безвкусицы,   ходульности, банальности. Это черта именно именно средневековой ментальности: писатели вызывают религиозные чувства, которые малейшим замечанием легко оскорбить. И это у филологов, воспитанников университетов, в том числе живущих за границей. Что же тогда удивляться  повороту к среднековью в России, где оскорбление религиозных чувств заняло в законодательстве то же место, что раньше "антисоветская пропаганда".

Вот такие грустные мысли.  А Вам — огромное спасибо!

Эту реплику поддерживают: Анна Зарембо

От Ларисы Волохонской

Дорогой Михаил, 

я немного завидую всем будущим подсолнухам и наблюдателям солнечного затмения.

С самого начала нашего обсуждения я с Вами почти что соглашалась. Но почему-то во мне проснулся полемический задор,  и я забряцала своим немногим и несовершенным оружием. Так громко, что даже неожиданно для самой себя оказалась в "Снобе". У меня есть ссылка, и я с интересом слежу за дискуссией.

Конечно, конечно же, Чехов не совершенен, и все, что Вы говорите, в нем иногда можно найти. Разделяю я и огорчение по поводу обожествления великих писателей. В моем случае огорчение направлено  на Пушкина, которого парижская интеллигенция во время оно дружно принялась защищать от Синявского-Терца и его "Прогулок". То-есть было направлено, ибо это все уже в прошлом и почти забыто. Однако симптом остается, как Вы и пишете. О Чехове я в этом смысле не думала.  На защиту его я ринулась так пылко потому, что в продолжение долгого времени его терпеть не могла, именно находя в его прозе пошлость. В этом смысле я защищала его от самой себя, а Вы предоставили мне удобный и приятный случай, за что я Вас и Алексея Бурова благодарю. 

Поворот к средневековью, кажется, теперь совершается -- с разным ускорением --  повсюду, не только в России. Но, конечно, Россия, как всегда, "впереди планеты всей".

Мне близка Ваша мысль о теплохладности как преддверии апокалипсиса, нашего, теперь уже вполне реального. И спасибо за цитату из Элиота.  А Анри говорил, что пошлость -- это та черная дыра, в которую наш мир провалится в конце света. 

Чтобы закончить, как и начали, подсолнухом, прицепляю чудесное стихотворение Блейка.

Ваша Лариса.

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Дорогие Лариса и Миша, 

Спасибо за эту интереснейшую дискуссию! Каким-то образом я соглашаюсь с каждым письмом, но взгляд Ларисы мне ближе. Чехова я бы определил как крайнего апофатика и молчальника о всем духовном и высоком, превратившего оставшуюся за этим вычитанием пошлость в тонкую игру стилизации, им же и изобретенную. "Пошлость" Чехова — такого же рода, как дурость сказачного Ивана-дурака, идиотизм Швейка, простоватость митьков.

То, что Чехов именно молчальник и апофатик, передается тем неуловимым светом, о котором Лариса упомянула. Этот чудесный свет и несет высокое так, как никакое конкретное слово не способно. Да, как бы говорит Чехов, ничего не попишешь, человек нелеп, безнадежен, скучен, безвкусен, несчастен, пошл, и все же достоин хотя бы внимания и сочувствия; глядишь тогда, солнечный лучик и блеснет.  

Алеша, ты следуешь прямо за Мережковским, который после процитированного выше эпизода вдруг  прозрел и умилился: оказывается, за чеховской селянкой стоит не более и не менее как целая система апофатического умолчания о главных вещах. Из чего следует: «Какая радость, какая святость молчать о святом» (Мережковский). Вот так и движется бедная мысль: против пошлости «катафатической» (слезинка ребенка, курортный роман) не находится ничего лучше пошлости «апофатической» (осетрина). Против селянки с обывательским разговором и против возвышенного разговора без селянки выставляется селянка с углубленным молчанием. Если это апофатика, то какая пошлая, грубая! Ничем не лучше, чем у чиновника, который в ответ на гуровскую попытку рассказать о курортном романе сделал замечание о несвежей осетрине. Тоже ведь апофатика:  если уж говорить пошлости, то лучше об осетрине, а не о любви. 

"Если это апофатика, то какая пошлая, грубая! Ничем не лучше, чем у чиновника, который в ответ на гуровскую попытку рассказать о курортном романе сделал замечание о несвежей осетрине."

Не соглашусь, Миша: у чиновника пошлость непосредственная, простодушная, а у А.П. — стилизация, игра, которую он же и изобрел, как особое апофатическое средство и художественный прием. В своем беспощадном анализе ты, кажется, упустил одну важную вещь, показывающую силу чеховской апофатики: тот "невыразимый свет", ею излучаемый, о котором написала Лариса, который дорог и мне. Дорог он был, очевидно, и Мережковскому. 

 Извините, Михаил, что с моими скромными возражениями,  через голову,  обратился  к Ларисе. Я не очень разобрался кто за кого публикует её первый комментарий... Моё предположение , что у Вас " найдутся новые аргументы", если не в целом, то в частности, оправдалось. Очень интересный разговор с  буровским поворотом на апофатику Чехова... Спасибо. Ну, а так-то, верно " лучше об осетрине, а не о любви.":). Не буду мешать серьёзному диалогу.

Миша, я по правде сказать, даже удивился, когда ты стал смешивать в своих примерах как бы случаи из жизни Антона Павловича с его текстами. Искал оправданий этому смелому шагу и нашел одно, но оно в пользу Ларисы: те случаи из жизни были еще одной гранью стилизации Чехова под пошляка, юродства весьма особого рода, если угодно. Не забудем и о его актерстве.  

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Alexei Tsvelik

Л. Волохонская — М. Эпштейну

Вдогонку: 

Дорогой Михаил, по такому случаю, я еще раз перечитала наш обмен мнениями и хочу кое-что добавить. Я думаю, что  не вполне правомерно смешивать обсуждение художественного текста с частными высказываниями и поведением в личной жизни. Одно дело творческий инстинкт, совсем другое -- повседневность. Или же вот у Достоевского: он своим героям раздавал самые разные суждения по множеству поводов, а в "Дневнике писателя" высказывался иногда вполне однозначно. В той фразе, которую Вы называете "зажигательной", говоря "сам в нее не впадал никогда", я имела в виду, конечно, не впадал "художественно". -- Вот как раз пришел мэйл от Алексея [Бурова], а я примерно то же самое пишу, только у него четко, а у меня болтливо. -- Чехов пишет картину пошлости, кисть же у него отнюдь не пошлая. И я с Алексеем совершенно согласна.

Ваша Л.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Дорогая Лариса, мне кажется, приводимые мной примеры из рассказов Чехова — это самая что ни на есть художественная пошлость.«Светила луна... В каждой могиле чувствуется присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную. ...Лунный свет подогревал в нем страсть...» Или фраза из "Дамы с собачкой" о том, что они любили друг друга, как "нежные друзья". Это именно "пошлая кисть". Если уж Вере Исифоне так досталось от Чехова за невинную фразу "мороз крепчал", то как должно было бы достаться Чехову от самого Чехова, если бы он судил себя той же мерой. Наверно, и судил. Наверно, он по каплям выдавливал из себя пошлость, в том числе в таких персонажах, где сам ее опредмечивал (как в Вере Иосифовне или Гурове). Но в таком случае нам стоило бы становиться на сторону  Чехова, который борется с собой, преодолевает себя, а не того Чехова, которого он в себе пытается преодолеть. 

Миша, у меня вопрос общего порядка: в своих суждениях о пошлости той или иной фразы где ты проводишь границу между твоими индивидуальными вкусовыми суждениями и суждениями, предполагающими некое общее значение? Предположим, Лариса не согласится с частью твоих заключений о пошлости той или иной фразы (я не соглашусь, но тут я не в той весовой категории). Будешь ли ты после этого продолжать настаивать на истинности своего мерила пошлости, как более точного? Настаивать, что в отмеченных тобой фразах— именно чеховская пошлость, а не только противоречия твоим особенным стилевым предпочтениям? 

Л. Волохонская — А. Бурову

"Во всех тех примерах "пошлости" Чехова, что Миша приводит, я вижу игру, сознательную стилизацию, а не простодушные безвкусные ляпы, под что они как бы выставлены."

С этим я полностью соглашаюсь, Алексей. И с литературной родословной тоже. Чехов умелый художник, не беспомощный пошляк. Так же и Достоевского критиковали за неряшливый стиль, объясняли: пишет за деньги, торопится,  говорили: хороший мыслитель, но плохой писатель. Все вздор. У нас есть черновики Достоевского. Он работал над стилем, слушал, записывал, как люди говорят, хотя и действительно иногда торопился. Его неряшливость -- это литературный прием, все его герои говорят разными голосами, и рассказчик тоже, об этом много написано, не буду повторяться. Так же и Чехов. Все его герои абсолютно правдоподобны, только иногда слегка утрированы. Он их видел, слышал и знал, а не из головы выдумал. 

Лариса.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Светлана Кузнецова

Это, возможно, общая закономерность: писатель, особенно усердно обличающий пошлость, сам ею в немалой степени страдает. Материал ему легче всего брать от самого себя: кого еще он лучше знает изнутри?

Вот Гоголь, великий мастер "выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека" (это он с гордостью приводит слова Пушкина о себе). О том, сколько пошлого было в самом Гоголе, много говорилось его современниками, а лучше всего воплотилось в образе пошлейшего фарисея и "учителя жизни" Фомы Опискина у Достоевского ("Село Степанчиково").

Да и сам Гоголь, нужно отдать ему должное, признавал это в себе. "Теперь же прямо скажу все: герои мои потому близки душе, что они из души; все мои последние сочинения -- история моей собственной души. ...Во мне заключилось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке" ("Четыре письма к разным лицам по поводу "Мертвых душ"").

Так устроен художник, и поэтому видеть в его жизни и творчестве следы непреодоленной пошлости, —  значит не глумиться над ним, а избрать ту высшую точку зрения, которую он сам предлагает нам.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Миша, а справедливо ли вообще говорить о том, что Чехов или Гоголь "обличали" пошлость? Ведь ни тот, ни другой этого глагола, кажется, не употреблял, и, подозреваю, каждого из них он бы покоробил. "Обличение" подразумевает морализаторство, но художники не морализировали, они живописали. Не получается ли так, что обличаешь тут только ты, и, обличая именно в обличении, как раз в силу этого оказываешься несправедлив?

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Alexei Tsvelik

Понятие "пошлости" не навязано Гоголю, а сильно присутствовало в его самосознании. «Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только  Пушкин. Он мне говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и которого точно нет у других писателей» («Из переписки с друзьями», XVIII, 3). Об этом же и книга В. Набокова "Николай Гоголь", где господствует тема "непереводимой" русской "пошлости". 

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Вот, Миша, замечательная цитата! О том и речь: не морализаторское "обличение" Гоголь в своих сочинениях выделяет, а особое художество: ярко выставить, сильно очертить. 

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Миша, пошлость у Вас становится понятием таким широким, что возникает вопрос: а что НЕ пошлость? Мы все говорим словами, которые ПОШЛИ по устам - иначе бы друг друга не понимали. Сталбыть, мы все пошляки?

Что такое пошлость, так же трудно объяснить, как и что такое жизнь. Именно потому, что они противоположны. Пошлость — момент обезжизнивания в словах, мыслях, поступках, когда все вроде крутится, но вхолостую, по инерции, и притом с некоторым пафосом, нажимом, претензией, многозначительностью. "Многоуважаемый шкап!" "Лунный свет подогревал в нем страсть".

Миша, клоню я к тому, что пошлость не опознается по одним только лексическим признакам. Если судить по ним, то нижеследующий текст такой, что пошлее некуда! Однако сомневаюсь, что Вы с этим согласитесь. 

Мне приснились редкие всполохи угасающих надежд. Они не светили, не грели, а лишь тихо дотлевали в безветренной глубине сознания.

Мне приснились погруженные в глубокую задумчивость деревья старинного парка. По его тенистой аллее навстречу мне двигалась одинокая фигура. Я еще издали заметил ее и почти сразу догадался, кто это. 

Это пошлость, которую в очередной раз разыгрывает Лев Рубинштейн на своих карточках. Концептуалистская игра с пошлостью сама быстро превращается в пошлость, если ничего другого за ней нет. Вот почему Рубинштейн уже в 1990е перестал работать с карточками.   

Стилистические разногласия с Чеховым

В дискуссии, развернутой перепиской М. Эпштейна и Л. Волохонской, мне близка апологетическая, я бы сказал, позиция Ларисы, но в целом А.П. не очень-то мой автор, у меня с ним серьезные стилистические разногласия. Чехов — апофатик, у него внутренний запрет на прямую речь в отношении высокого и святого. Мне этот запрет чужд, прямой и внимательный разговор о священном я полагаю весьма важным. Засилье апофатики приводит к анемии, к сумеркам священного, утрате понимания его и смысла, открывая дорогу всем идолам и всей нечисти сумерек. Чрезмерная зацелованность Антона Павловича интеллигенцией, и не только русской, есть признак нездоровья этой интеллигенции, ее духовной анемии, неспособности говорить о духе, философской немоты, безграмотности и трусости. Нет, я не против апофатики как таковой, я за. И Чехов, как своеобразнейший мастер апофатики, меня, как художник, радует. Не радует засилье апофатики — засилье бессилья.    

Л. Волохонская — А. Бурову

".. в целом А.П. не очень-то мой автор, у меня с ним серьезные стилистические разногласия. Чехов — апофатик, у него внутренний запрет на прямую речь в отношении высокого и святого. Мне этот запрет чужд, прямой и внимательный разговор о священном я полагаю весьма важным."

Дорогой Алексей,

то, что я хочу сказать, -- общеизвестно, но мне кажется, что все же стоит повторить. Прямой и внимательный разговор о священном вещь несомненно важная, но не простая и очень редкая. “Апофатика” нас как раз спасает от очень многого. Она очерчивает вокруг священного границу, за которой находится непостижимое.  Может быть Вы что-то другое имеете в виду? 

Но мы ведь о писателях сейчас ведем разговор.

Я опять произнесу оглушительное обобщение и скажу, что говорить прямо о “возвышенном” не дело художника. Что произошло с Гоголем, когда он вздумал прямо поучать о святом и возвышенном,  нам всем хорошо известно. Как только Толстой завел прямой разговор о высоком и святом, он  перестал писать художественную прозу. Только под конец жизни, забыв о своем учительстве, он написал превосходного “Хаджи Мурата”. Достоевский в “Дневнике писателя” философствует и проповедует, и выходит не в наилучшем виде (хотя все равно интересно). В романах же это у него всегда опосредовано, и к тому же он часто сам противоречит тому, что написал в "Дневниках". 

Я не знаю ни одного большого писателя, который бы прямо говорил о священном. Даже Данте-поэт не вполне совпадает с Данте-путником, и, когда Данте-путник прибывает в Рай, он почти что теряет дар слова: его описание состоит из слов обозначающих свет, сияние, блеск, яркость, а под конец он прямо говорит, что описать то, что он увидел, не может. 

У Чехова блаженного видения не было, да и, наверное, быть не могло. Он был “дитя своего века” и выработанной позиции по поводу высоких духовных вопросов не имел. Думаю, что у него было больше вопросов, чем ответов. Ближе всего к иллюстрации своей позиции он подходит в прекрасном рассказе “Студент”. (В котором тоже, при желании, можно найти сколько угодно примеров пошлости, как в описаниях, так и в личностях.) Тут тоже “апофатичность”-- и слава Богу. Но сколько человеческого внимания и почти что нежности! 

“Зацелованность” Чехова интеллигенцией, как Вы, Алексей, чудесно выразились, есть симптом, но трудно сказать точно чего. Может быть, публика принимает убийственно-ироническое изображение героев и их жизни (особенно в пьесах) за чистую монету и узнает в них себя. Не зря же Чехов настаивал, что его пьесы это комедии и умолял Станиславского ставить их как комедии. 

То, что я пишу, это просто мысли по поводу…Надеюсь, что я не впала в проповеднический тон. 

Ваша Л.

Эту реплику поддерживают: Михаил Эпштейн

А. Буров — Л. Волохонской

Дорогая Лариса, 

Прежде всего, я совершенно согласен с тем, что Вы написали. Чехова я люблю и его художественный гений чту, а вот некий перебор чеховского сумеречно-ироничного отношения к жизни нахожу нездоровым общественным явлением. Об этом переборе хорошо написано у А. Блока, в статье "Ирония".

Сто лет прошло, а статья актуальности не потеряла, на мой взгляд. 

Спасибо Вам! Без Вас суровые обличения Миши Эпштейна сияли бы незыблемым приговором А.П. 

Всегда Ваш Алексей.

Л. Волохонская — А. Бурову

Дорогой Алексей,

а уверены ли Вы, что это сумеречно-ироническое отношение к жизни восходит -- помимо указанных Блоком  Сологуба с недотыкомкой, Андреева и пр. -- также и к Чехову?  По-моему он не принадлежит к этой компании. У Чехова все же много света. Возьмите хотя бы конец жуткого рассказа "В овраге". У Липы обварили кипятком, убили ребенка, ее унизили и отняли у нее все, а вот посмотрите как кончается рассказ:

"Село уже тонуло в вечерних сумерках, и солнце блестело только вверху на дороге, которая змеей бежала по скату снизу вверх. Возвращались старухи из леса и с ними ребята; несли корзины с волнушками и груздями. Шли бабы и девки толпой со станции, где они нагружали вагоны кирпичом, и носы и щеки под глазами у них были покрыты красной кирпичной пылью. Они пели. Впереди всех шла Липа и пела тонким голосом, и заливалась, глядя вверх на небо, точно торжествуя и восхищаясь, что день, слава богу, кончился и можно отдохнуть." 

И в самом конце она дает милостыню старику, который и был во многом причиной ее несчастий. Столько света в этой страшной истории, и столько милосердия. Конечно можно увидеть пошлость в фразе "тонуло в вечерних сумерках", можно не любить волнушки и грузди.... Я не могу рационализировать свое отношение к Чехову. Я его всегда не любила. И вдруг, несколько лет назад  мне что-то из него просияло -- и в рассказах и в пьесах. Но тут я остановлюсь, потому что я плохая писака, у меня тоже пошло получится, а у нас критерии пошлости строгие. Вообще эти наши разговоры -- бесконечные.

Ваша Лариса.

А. Буров — Л. Волохонской

Лариса, мне с Вами совершенно невозможно спорить, вот правда, могу только радоваться Вашим письмам и соглашаться. И опять согласен. К кому восходит это сумеречно-ироническое отношение к жизни, я не знаю, но то, что его слишком много, для меня, вслед за Блоком, несомненно. Этот дух иронии не Чехов создал, и Вы правы, чеховский свет ему противостоит, не дает этим сумеркам превратиться в кромешную ночь. Но все же каким-то образом этот иронический дух использует Чехова, инкорпорируя в себя, усиливая в нем насмешку, превращая его из художника в обличителя, затмевая его тонкий свет. Таков дух времени, и о нем точно можно сказать, что он поистине пошл, в том числе и в отношении Чехова, именно в том смысле, на котором мы согласились: он затмевает чеховский свет, который и есть святое.

Eugen Vish Простите, господа, а что тогда не пошлость? Пошло говорить о еде, о погоде, о моде, о любви (ведь слова снижают и не передают чувства). Любая физиология в чем-то пошлая. Пафос предельно пошл. В юморе достаточно пошлости. Подумал, молчание - не пошлость, но, наверное, и в молчании есть. Осуждение пошлости тоже весьма пошло (ибо уже вошло в привычку). Наверное, есть разные степени пошлости, и для каждого из нас существует свой переносимый и непереносимый уровень. Повторами можно сделать пошлой любую мысль, даже о "слезе замученного ребенка". Только вернулись из Терезина. Несколько раз пытался там представить, как может прийти в голову мысль - убивать детей. Не получилось. Мозг ставит блок и перестаешь пытаться, чтобы не свихнуться. Но и там, когда в третьем музее видишь похожие экспонаты и похожие комментарии, то эмоции уже совсем не так сильны. Люди ходят по музеям и фотографируют. Можно увидеть и в этом пошлость, если, например, не знать, что группа с Еленой Макаровой, собирается делать очередной фильм, или книгу, или выставку. Может быть, многие случаи, когда мы нечто определяем как пошлость, есть результат нашего незнания?И осуждать кого-то, даже внутренне, не дает понимание того, что мы сами не являем собой образцы безупречности. Наверное, антиподом пошлости может быть абсолютный цинизм, но лучше ли он?

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

Владимир, все может пошлым. А может и не быть. Пошлость, грубо говоря, не субстанция, а функция, точнее состояние: оцепенения, инерции, энтропии, при внешней имитации движения. Когда все горячее остывает,  а холодное нагревается, все становится одной температуры — это и есть термодинамика пошлости.  Я бы сказал, что пошлость — космический феномен, перенесенный в область цивилизации. Обычно цивилизация трактуется как антиэнтропия, но когда в ней образуются свои островки энтропии, выгорания, остывания, тепловой смерти вселенной, —это и есть пошлость.  Читаем Р. Клаузиса (1850).

А еще раньше на эту тему — Откровение Иоанна Богослова: "знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст Моих" (3:15-16). Недаром это сказано о конце мира: это своего рода апокалиптический прогноз тепловой смерти вселенной.

И на эту же тему Т. Элиот (“Полые люди”, 1925):

Вот как кончится мир                   

Вот как кончится мир                   

Вот как кончится мир                   

Не взрыв но всхлип.

Мир начался творческим взрывом, а кончится тоскливым всхлипом… Если кончится. Если мы ему в этом поможем своей обычной человеческой пошлостью.  

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Миша, это твое разъяснение говорит мне, что мы пришли к одному пониманию пошлости. Отсюда, кстати, следует, что никакая отдельная фраза или жест, взятые вне достаточного контекста, не могут свидетельствовать о своей пошлости или непошлости, о чем, собственно и пишет Eugen Vish у Володи Генина.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Михаил Эпштейн

Anton Litvin

- Как ты думаешь, что хуже, рафинированная пошлость или пошлая рафинированность?

- Ну-у...не знаю. А что пошлее - пошлая пошлость или рафинированная рафинированность?...

Из письма Татьяны Болотиной

Начало рассказа "Ионыч" читатель видит глазами доктора (Чехов дал герою свою профессию) Старцева, именно его коробят пошлые шутки отца семейства ("не имеете никакого римского права", "пожалуйста, здравствуйте"), замечание г-жи Туркиной "я не печатаю романов, ведь мы не нуждаемся", игру на пианино Котика, которая барабанила так, что, казалось, хотела вдавить клавиши в инструмент. А за окном хор песенников пел "Лучинушку", и в этом пении было то, чего не было в романе и было в жизни. Это тоже впечатление доктора Старцева. В начале рассказа читателю предлагается увидеть вот такую мещанскую низкую жизнь в гостиной Туркиных, а за её пределами -- жизнь настоящую.  Но там же сказано, что Туркины принимали гостей "весело и сердечно". А в конце рассказа, г-н Туркин, провожая жену и дочь в Крым, говорит привычное "прощайте, пожалуйста" и на глазах его слёзы. Это видит Чехов, но уже не видит Ионыч, который опустился, растолстел и почти забыл этих людей. Собственно, очевидный вывод: Чехов любит своих героев, жалеет их и не очень-то отделяет от них себя. 

Татьяна Болотина, учитель литературы ФМШ НГУ, Новосибирск.

*******

От себя лишь добавлю, что сказанное Татьяной высвечивает неуместность слова "обличение" в отношении Чехова. Обличение подразумевает горделивую позицию. У Чехова она иная. 

Дорогая редакция, а почему этот пост не в "активных дискуссиях"? Опять движок заело? :)

Эту реплику поддерживают: Михаил Эпштейн

Смотреть на писателя его собственными глазами, находить пошлое у Чехова, плоское у Достоевского, мертвое у Гоголя, безвкусное у Пушкина — за эту возможность, самими писателями нам предоставленную, надо им быть благодарным. Если бы Чехов так не обострил наше чувство пошлости, мы не могли бы ее обнаружить в самом Чехове.

Как известно, ОСТРАНЕНИЕ — это художественный прием, суть которого — представить странным, необычным то, что в повседневной жизни кажется привычным и очевидным. Остранение затрудняет и освежает наше мировосприятие, побуждая увидеть вещи заново, как бы впервые.

Но остранение может использоваться не только как литературный, но и как литературоведческий прием. Подобно тому, как писатель остраняет жизнь своих персонажей, так критик может остранять самого писателя и его творчество, чтобы читатель свежими глазами увидел то, что уже примелькалось, сложилось в литературный канон. Пример критического остранения — очерк Л. Толстого «О Шекспире и о драме», где, например, сюжет «Короля Лира» излагается так, чтобы заострить странность и несообразность этой пьесы. «Как ни нелепа она представляется в моем пересказе, который я старался сделать как можно беспристрастнее, смело скажу, что в подлиннике она еще много нелепее» . Работа Д. Писарева «Пушкин и Белинский», статьи К. Чуковского о писателях-современниках (Мережковском, Андрееве, Сологубе), книга А. Синявского (А. Терца) «Прогулки с Пушкиным» тоже могут рассматриваться как примеры критического остранения, цель которого — выставить нелепое в произведениях, воспринимаемых обычно как «энциклопедия русской жизни», как образцы художественной логики, и т.п. Само остранение при этом имеет двойной эффект: с одной стороны, стирает с произведения хрестоматийный глянец, вводит в фамильярный, порой смеховой контакт с современной мыслью; с другой — заостряет в нем черты, противоречащие замыслу писателя, и позволяет заново его прочитать, деавтоматизировать его восприятие. Так что даже Шекспир, издевательски перечитанный Толстым, или Пушкин — Писаревым, выигрывают в многозначности от такого непочтительного обращения. Надеюсь, и Чехов только выиграет, если чеховская зоркость к пошлости, ходульности, мармеладности обратится на него самого.

На эту тему — в кн. "Ирония идеала. Парадоксы русской литературы" (М., НЛО, 2015)

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

Сергей Аверинцев о Чехове

Перечисляя выше писателей тончайшего вкуса, которые не переносили Чехова, я забыл включить в этот ряд Н. Гумилева, М. Цветаеву, О. Мандельштама. А также выдающегося  филолога и теолога Сергея Аверинцева (1937-2003).  Мне вспомнилось, что Сергей Сергеевич писал мне о Чехове  в своем интереснейшем письме 1997 г.. Оно опубликовано полностью: http://ru.duh-i-litera.com/wp-content/uploads/2012/12/Averitsev_Epstein.pdf 

Привожу этот отрывок:  

"...Почему Вы повторяете... будто Чехова всегда чтили и любили «все»? Что значит «все»? Вы помните, конечно, до чего Чехова ненавидел хотя бы Мандельштам: подумать только, в Воронеже, в ссылке (1935 г.), вроде бы уж не до того, чтобы записывать по поводу постановки «Дяди Вани»: «Какая невыразительная и тусклая головоломка. Почему они все вместе? Кто кому тайный советник?...» (т. 3, с. 414–415). Кто из заметных персон символистско-постсимволистской эпохи интересовался Чеховым? Помянутый Вами Мережковский (эстетически, не идейно, так ведь и оставшийся на всю жизнь младшим сотоварищем Надсона, с коим переписывался), – да; а затем не помянутый Маяковский, разглядевший в Чехове милую своему сердцу разрушительную агрессию. А между Мережковским и Маяковским?

А позднее – помните, как разделывает Чехова в своих английских лекциях по истории русской литературы гениальный Мирский*? (Безъязычие и т.п., удобно, мол, для перевода, поэтому иностранцы так любят.) Только что получил из США книгу статей, где г-н Морсон [Gary Saul Morson] пытается выстроить ряд из Чехова – и Бахтина: достаточно взять с полки томики Бахтина и заглянуть в индексы, чтобы убедиться, что Чехов практически у Бахтина не упоминается. Но Бахтин – знаменитость, а я вспоминаю свой разговор в школьные годы с одним безвестным интеллигентным стариком околокадетских убеждений; мне – 14, ему – 60; и как решительно он мне говорит, что, дескать, признать, что Чехов был прав – всё равно, что признать правоту большевиков, такое не обсуждается.

  Любопытно, к слову сказать, как это из Чехова получилась икона интеллигентской порядочности. Человек, который, ходя в женихах у еврейской невесты, пишет злейший антисемитский рассказ, где разделывает и так и эдак такую-рассякую еврейскую сексуальность, печатает, изображает удивление, что невеста с ним порывает, – другому бы это так не сошло, согласитесь. Но позднее читатель и зритель «Иванова» еще должен сочувствовать герою, что того судьба-индейка довела до того, что он кричит умирающей жене: «Жидовка!» – и предмет жалости всё равно не она, а он... Из 2 десятилетий грустной и краткой литературной жизни: сначала – супер-одаренный технарь журнальной индустрии, по 120 рассказиков по 1000 слов в год; а потом ведь надолго – невероятно тесный литературный и, как кажется, не только литературный альянс с Сувориным, ближайшие друзья, водой не разольешь. Потом дружба, как всякая дружба подобного «тотального» рода, приходит к разрыву; ну, тут уж заодно приходится всякое лыко в строку Суворину, и о деле Бейлиса не то говорит, – и всё, Чехов отмыт от суворинской скверны; а там он уже очень болен и естественно вызывает бережность к умирающему. Бог с ним, с Чеховым. <....>"

*Дмитрий Святополк-Мирский (1890–1939), выдающийся литературовед, автор "Истории русской литературы" (1926), написанной  по-английски. В. Набоков назвал ее «лучшей историей русской литературы на любом языке, включая русский». Увлекшись евразийством и марксизмом, в 1932 г. вернулся из эмиграции в СССР, был арестован в 1937, погиб в 1939. 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Миша, а ведь требуется немалая сила, чтобы так поляризовать мир в отношении к своему творчеству, чтобы стать любимым одними и непереносимым другими, притом, что среди первых и вторых оказываются мастера высшего ряда. Кстати, как-то оказалась выпавшей из дискуссии книга Бунина о Чехове, что он писал, если не ошибаюсь, вплоть до своих последних дней. Остаток жизни отдал Бунин размышлениям о Чехове. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Чехов — светское — советское

Сила, конечно, требуется. Чехов после Пушкина — самый секулярный русский писатель. На Пушкине (ну и раньше — Державине, Карамзине) секулярность в России началась — и на нем же в основном закончилась. Гоголь, Толстой, Достоевский — это уже неорелигиозное сознание.   Потом в Чехове Россия наконец нашла свой идеал секулярности - такой секулярности, которая снимает религиозное напряжение культуры, но одновременно, в соответствии с тысячелетней религиозной программой этой культуры, выступает как критика секулярности. 

      Вспомним рассказ «Дом с мезонином»: главный герой, художник и бездельник, влюблен в девушку, старшая сестра которой Лидия - настоящая деятельница на ниве сельского просвещения, хлопочет о больницах и школах для мужиков. И что же: Чехов пофыркивает на художника, но еще больше - на деятельницу, сухую и черствую, которая не захотела принять тонкую любовь художника и сестры, увезла ее подальше от бездельника. Какая же светская цивилизация может возникнуть в стране, главный светский писатель которой, с одной стороны, мечтает о расцвете такой цивилизации, а с другой - критикует ее как пошлую и мещанскую? Критикует врача за то, что он только врач («Ионыч», «Скучная история»), помещика - за то, что он только помещик («Дядя Ваня»), учителя - за то, что он только учитель («Учитель словесности»), дачника или чиновника - за то, что он только дачник или чиновник (множество пресмешных рассказов). То же самое в «Вишневом саде»: Раневская и Гаев, с их дворянской мифологией и лиризмом, с одной стороны, Лопахин с его купеческим практицизмом - с другой. Чехов выставляет недостаточность тех и других - он светский писатель, который в глубине души и любит светское, и презирает его.

Это и давало большевикам повод кооптировать Чехова в свои единомышленники, особенно учитывая третью силу - шута и фразера Петю Трофимова, у которого есть маленькое революционное прошлое, но, возможно, большое будущее. В романе Владимира Шарова «Мне ли не пожалеть...» так проецируется дальнейшая судьба Трофимова. «В пьесе он уже лысеть начал, но вот семнадцатый год - и Трофимов резко идет в гору. /.../ В уезде он сначала ЧК будет возглавлять, потом парткомитет, а дальше его отзовут в Москву, и он пойдет по прокурорской линии».

     Из чеховской светской критики пошлости и мещанства, увы, выход был только один - на баррикады. Поскольку светское выступало как положительная антитеза религиозному («пережитку»), но и само отрицалось в качестве пошлости и мещанства, результатом такого «отрицания отрицания» могло быть лишь религиозное утверждение самого светского, т.е. церковь Белинского-Ленина, религиозный размах антирелигиозного строительства, религиозное освящение светской идеи. Поэтому большевики делали из Чехова более правильные выводы, чем Мережковский, который готов был с Чеховым только свято молчать о святом, а большевики готовы были показать, какая прекрасная будет жизнь на земле через пятьсот лет и как небо в алмазах можно превратить в лампочки Ильича. Это уже не мелкие дела Лиды Волчаниновой, а столь крупные светские дела, что они превращаются в советские, снимают антитезу светского и религиозного, превращая одно в другое.

Вот почему не могу не согласиться с тем мудрым человеком, которого сочувственно цитирует Аверинцев: "признать, что Чехов был прав – всё равно, что признать правоту большевиков."

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Интересно. Но про Державина, написавшего оду "Бог", да и про Пушкина как то сомнительно.

Пафос всего творчества Державина — не религиозный, а светский и гражданский, воспевание частной жизни — и отечества во главе с императрицей. "Евгению. Жизнь Званская" — потрясающий памятник этой секулярности. 

Ода "Бог" тоже относится к творчеству Державина, но пафос ее определенно не светский. Надеюсь, ты согласишься, что это произведение гениально. "Недаром же великая русская литература начиналась с оды "Бог", как написал тот самый поэт, самиздатную книжку которого ты мне сам вручил в Москве в своей квартире. Так на каких весах мы будем вешать "Багрова ветчина, сыр белый, раки красны" и "Ты есть и я уж не ничто"?  

Про Чехова не могу ничего сказать, т.к. давно его не читал, но, конечно, твоя диалектика определенно очень интересна. 

Алеша, м.б. хотя бы часть твоих возражений Мише снимется, если его тезис о секулярности Державина и Пушкина понять не как утверждение об исключительной секулярности, но как о мощных секулярных пластах их сочинений, не исключающих и религиозно насыщенные?  

Пласты, конечно, были, но этого, на мой взгляд, все же не достаточно для того, чтобы так квалифицировать Державина и уж тем более Пушкина. Тем более ни один из них не стоял на месте, происходила духовная эволюция. 

Отсылаю интересующихся к Этюдам о Пушкине русского религиозного философа Семена Франка. "...поэтический дух Пушкина всецело стоит под знаком религиозного начала преображения и притом в типично русской его форме, сочетающей религиозное просвещение с простотой, трезвостью и смиренным и любовным благоволением ко всему живому, как творению и образу Божию". 

                                                           

Все же нельзя отрицать, Алеша, что проза и поэзия Пушкина по-преимуществу светского характера. Отнести его к религиозным мыслителям, художникам, было бы странно, хотя и отрицать в нем эту линию нельзя. И ты прав, что эволюция его в эту сторону несомненна.

Какой мерой все это мерить? Что стихи на светские темы занимают больше печатных страниц? 

А почему нет, если не забывать, с какой высокой требовательностью подходил А.С. к своим печатным страницам? 

Потому, что порой "светское" от "духовного" невозможно отличить. Прочти Франка.

Светское противопоставляется не духовному, а религиозному, Алеша. Причислять основные произведения А.С. к религиозному художеству было бы более чем странно. 

Я неточно выразился. Перечитай Пушкина. Вот что пишет Аверинцев об одном основных его произведений.

С т. зр. религиозного мыслителя, С. Франка или С. Аверинцева, любое произведение подлинного искусства, даже вполне секулярного, содержит откровение о Творце, о тайнах духовного мироздания и т.д., и с этим взглядом трудно спорить. Но все познается в сравнении. Если мы сравним Пушкина с Гоголем, Достоевским или поздним Толстым, то разница между секулярностью и религиозностью становится очевидна. Последние трое сознательно подчиняли свое искусство религиозной задаче, которая была центральной для их творческой самореализации. У Пушкина — иначе, для него высшее в художестве — само художество, самовыражение, красота, гармония, и это вполне секулярная черта 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Я понял принцип классификации. Хотя Франк совершенно явно претендует на большее. 

К тому же Пушкин не устает подчеркивать, что художество есть дар свыше. 

Аверинцев: "Честно говоря, если я вижу в чем религиозную ценность пушкинской поэзии, так уж не столько в учтивом ответе владыке Филарету или в переложении преп. Ефрема Сирина, сколько в неуклонной верности контрапункту, в котором человеческому голосу, говорящему свое, страстное, недоброе, нестройное, отвечает что-то вроде хора сил небесных — через строфику, через отрешенную стройность ритма. "

Такого рода религиозную ценность так или иначе можно увидеть у многих поэтов, начиная с автора Илиады и Одиссеи, которых странно было бы называть религиозными. Аверинцев Пушкина религиозным поэтом и не называет. 

Почти со всем соглашаюсь, Миша. Но одной вещи здесь нет: благодарности Чехову-художнику, творцу своеобразного мира. Да, через его пенсне мир видим особенным образом; увеличивая одно, оно искажает и замутняет другое. Но вспомним боровскую дополнительность: не все ли очки и линзы таковы? Для меня первична благодарность Чехову-творцу, что, разумеется, не означает, что на мир надо смотреть лишь через его пенсне, и что чрезмерное пристрастие к этому пенсне не есть знак духовной болезни. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Конечо, Алеша, благодарность прежде всего, а все счеты — уже потом. Выше у меня так и сказано: "Смотреть на писателя его собственными глазами, находить пошлое у Чехова, плоское у Достоевского, мертвое у Гоголя, безвкусное у Пушкина — за эту возможность, самими писателями нам предоставленную, надо им быть благодарным. Если бы Чехов так не обострил наше чувство пошлости, мы не могли бы ее обнаружить в самом Чехове".

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

От Л. Волохонской

Дорогие друзья,

что-то я не поспеваю за таким бурным обсуждением. Уже есть материал на целую книгу, несколько статей и уж не знаю сколько курсовых работ. А уж пищи для размышлений в разных направлениях и того подавней -- несметное количество. Вас всех я за это благодарю.

Очень трудно поддерживать современный темп в жанре, оплаканном Григорием Соломоновичем. А по части осведомленности с Михаилом тягаться просто невозможно. Все же попробую сказать несколько слов по поводу нескольких моментов. 

Тут мне придется выступить против объединенного фронта Михаила, который стал моим эпистолярным собеседником и другом, против любимого и глубоко мной чтимого Сергея Сергеевича Аверинцева, против князя Святополка-Мирского, подарившего нам бесценную книгу о русской литературе и против безымянного,интеллигентного и околокадетского старичка из юношеских воспоминаний Аверинцева. Компания почтенная, и я искренне трепещу. Тем не менее попробую и посмотрим, что получится. Думаю, что и у меня найдутся союзники, кроме тех, к которым я обращаюсь по ходу рассуждения. И спасибо, Алеша, за драгоценное напоминание о Семене Франке. О нем нам надо вспоминать как можно чаще.

Извините, друзья, что так длинно получилось. Но тема такая, что если обсуждать подробно, то, думаю,  и все библиотеки мира не вместят написанных книг.

Ваша, как и всегда, Лариса.

1. Остраненность.

Позавчера Михаил предложил благодарить русских классиков за то, что учат нас пошлости, плоскости, мертвости и безвкусице. Невкусное занятие. Интеллектуальный прыжок от ОСТРАНЕННОСТИ в художественном тексте к ней же в литературоведческом анализе меня не убеждает. ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ говорит мне, что Толстой-художник, насмехающийся над оперой, описывая ее глазами влюбленной девочки, забавен и прекрасен, а Толстой-мыслитель, описывающий то же самое серьезно в трактате об искусстве тоже забавен, но еще и смехотворен, Если он кого и обогащает, то лишь специалистов по истории эстетики, а любителeй оперы – навряд ли.  "Прогулки с Пушкиным", не принадлежат к той же опере (простите, каламбур непреднамеренный) и могут быть восприняты либо с восхищением и любовью к обоим гуляющим, либо с праведным негодованием "поставляющих на пьедестал", что и произошло с парижской интеллигенцией, остракировавшей Синявского. Безвкусице "Прогулки" не учат, а учат только вместе с автором больше любить и любоваться Пушкиным. А у кого достанет сил и умения проанализировать Платонова, который состоит из остранений, с помощью остранений же, да при этом еще чему-то научить? Вообще  учительская функция литературоведения – дело чреватое недоразумениями. Во всем остальном -- прекрасное занятие для блестящего ума.

2. О большевиках и баррикадах.

Рассказывают, что Чеслав Милош однажды встретил на кампусе  в Стэнфорде своего бывшего студента. Студент этот раздавал какие-то революционные листовки, призывающие на баррикады. "Не Вы ли это были в моем классе по "Бесам" Достоевского в прошлом году?" спросил Милош. "Что же Вы теперь коммунистические листовки раздаете?" -- "Это именно я" ответил этот бывший, "и я тогда уже пришел к выводу, что Петр Верховенский недостаточно далеко пошел." Так что не один лишь Чехов может привести на баррикады. Пресловутого же Петю Трофимова Чехов явно высмеивал, а что Петя в сочинении современного автора далеко пошел, так ведь он в реальной истории вместе с Петей Верховенским пошел бы -- давайте тогда всех прошлых авторов судить и рядить на основании гипотетического будущего их героев. В ретроспективе интересно выйдет. Такое своего рода питание литературными трупами. Кстати сказать, не любивший Чехова Святополк-Мирский на баррикады хотя и не пошел, но большевистским режимом обольстился и поплатился за это жизнью. Можно по крайней мере восхищаться им за то, что он отдал жизнь за свои заблуждения, а это на это далеко не все способны.

 3. Секулярность.

А вчера мы обсуждали секулярность. О секулярности Чехова и особенно Пушкина можно очень даже спорить, и два Алеши уже это затронули. Отец Александр Шмеман предлагал при чтении автора использовать критерий "троичной интуиции", как он это называл. Тремя элементами были: Творение, Грехопадение и Искупление. Наш мир сотворен Творцом, он пал грехом, он искуплен жертвой Христа. По степени пронизанности творчества того или иного автора этими элементами можно -- при некотором упрощении --  судить о том, в какой степени оно христианское.  У Толстого выходил крен в сторону Творения и радости о нем, у Достоевского -- в сторону грехопадения и мрака, а у Пушкина была полная гармония всех трех интуиций,  и в этом смысле он был наихристианнейший из всех наших авторов. Чехов по этим критериям тоже прикасался к христианству, как раз в силу того неведомого света, который в некоторых его сочинениях явно присутствует. По этим критериям отца Александра можно судить о творчестве в целом, вне зависимости от тематики и наличия идей и проповедей. Такой интересный угол зрения. Один из углов... Не тот ли это самый свет, -- это уже я говорю от себя и себе, -- которым у Данте в светятся встреченные им в Лимбе Аристотель, Еврипид, и другие, жившие до прихода света Христова? Только у Чехова это не до, а после -- ибо наступали уже потемки, и наступали не благодаря ему. Он был лишь симптомом

В пьесе "Дядя Ваня" я недавно подметила несомненный христианский мотив, очень сильный и очень хорошо запрятанный. Этот мотив несут в себе центральная героиня, -- собственно хозяйка поместья, --Соня и вездесущая нянька Марина.  Тут я нашла союзника в Борисе Зайцеве, который в книге о Чехове пишет, что это пьеса о "прославлении смиренных". А что "небо в алмазах" попало в цитатный пантеон, вошло в наш язык и в выдранном из контекста виде используется на всяком перекрестке и по любому поводу -- это уж совсем другая тема. Таких цитат гуляет по свету сколько угодно и из самых разных источников, начиная с Евангелия, причем смысл иногда искажается с точностью до противоположного.

По поводу нелюбви к Чехову, хочу напомнить, что существует чудесное эссе Льва Лосева о том, почему Ахматова не любила Чехова: http://sobolev.franklang.ru/index.php/konets-xix-veka/67-l-losev-akhmatova-i-chekhov Так что не мы одни об этом думаем. И думы наши могут вести в разных направлениях.

Позволю себе вернуться к Мережковскому: одна моя подруга мне напомнила, что “Мережковский сравнивал "Вишневый сад" с "Бобком" и что Чехов декадентов на дух не переносил и в Ионыче именно над ними издевается:  вся сцена на кладбище в "Ионыче" это тонкая пародия на декадентские грезы. Ионычу кажется, что прекрасные женщины из могил оживают в страстных объятиях.” Та же подруга мне напомнила, что давным-давно Виктор Ерофеев написал  язвительную и забавную статью о пошлости у Чехова. Она коротенькая, я ее привожу в отдельном приложении, и ссылку тоже даю для пущей убедительности: http://rutlib2.com/book/222/p/20

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Алексей Буров

Дорогая Лариса,

грустно быть непонятым, особенно Вами. Вы пишете: "Позавчера Михаил предложил благодарить русских классиков за то, что учат нас пошлости, плоскости, мертвости и безвкусице". Да что же за урод этот Михаил! На самом деле, писал я о том, что классики учат нас различать пошлое и непошлое, мертвое и живое, и за этот урок, который мы можем применять и к  произведениям самих классиков, мы должны быть им благодарны.  "Смотреть на писателя его собственными глазами, находить пошлое у Чехова, плоское у Достоевского, мертвое у Гоголя, безвкусное у Пушкина — за эту возможность, самими писателями нам предоставленную, надо им быть благодарным. Если бы Чехов так не обострил наше чувство пошлости, мы не могли бы ее обнаружить в самом Чехове".  Зачем же толковать ровно наоборот?

Что касается критерия "троичной интуиции" о. Александра Шмемана. Если следовать этому критерию, как Вы его применяете, то вообще секулярной литературы почти не было. И Толстой с Достоевским, и Пушкин с Чеховым, и, наверно, Бунин, Пастернак, Есенин, Булгаков, Мандельштам, Ахматова, Солженицын, Синявский, Бродский, Данте, Бальзак, Диккенс, Флобер, Пруст и т.д. и т.п.  —  все одинаково религиозные писатели. У всех есть мотивы и интуиции творения, радости, греха, искупления,  просветления, глубокий свет, озаряющий их творения изнутри, и т.д. Ну и чему поможет такая интерпретация?  Для секулярности вообще не остается места. 

Конечно, с т. зр. религиозного мыслителя, С. Франка, А. Шмемана или С. Аверинцева, любое произведение подлинного искусства, даже вполне секулярного, содержит откровение о Творце, о тайнах духовного мироздания и т.д., и с этим взглядом трудно спорить. Но все познается в сравнении. Если мы сравним Пушкина или Чехова с Гоголем, Достоевским или поздним Толстым, то разница между секулярностью и религиозностью становится очевидна. Последние трое сознательно подчиняли свое искусство религиозной задаче, которая была центральной для их творческой самореализации. У Пушкина — иначе, для него высшее в художестве — само художество, самовыражение, красота, гармония, и это вполне секулярная черта. Да и Чехов заявлял недвусмысленно: "Моя святая святых - это человеческое тело, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода".  Если Вы считаете и это чертой религиозного искусства, тогда возражений больше нет, поскольку секулярности, во всяком случае на почве западного и российского искусства, вообще нет и быть не может. 

Есть писатели, которым религия безразлична, а порой они даже и враждебны ей (Вольтер, Анатоль Франс, Сартр, маркиз де Сад, в России, наверное, Маяковский). Они замкнуты на чисто человеческом. Пушкин явно не был таким писателем, хотя религиозная тема у него ставится менее выпукло, чем у Достоевского и Толстого. У Чехова явное упоминание я нашел только в "Рассказе неизвестного человека".

Алеша, нужно различать между секулярностью — и атеизмом или антитеизмом, богоборчеством, т.п. . Пушкин вряд ли был атеистом, хотя и написал "Гаврилиаду" и признался: "ум ищет божества, а сердце не находит". На эту тему моя статья "Свет и клир" в "Новой газете".

Очень важно давать возможно полное определение терминам, иначе получается непонятно. 

Я прочел твою статью, очень хорошо, но все равно не понимаю, как можно по этому принципу отделить Пушкина от, например, Толстого. Последний вообще церковь не признавал ни в каком виде. 

Религиозность может быть антиклерикальной, и часто эти свойства  сочетаются — в протестантизме вообще и у Толстого в частности. 

См. мой комментарий выше. "Есть писатели, которым религия безразлична..."

Если бы Толстой написал лишь "Войну и Мир", он был бы столь же секулярным автором, как и Пушкин. Но он написал многое другое, он вообще был религиозным проповедником и антиклерикалом; Пушкин был далек как от первого, так и от второго.  

В ответ на пожелание Алеши Цвелика полнее определять понятия. О судьбах секулярности, о ее драматических отношениях с религией и атеизмом в России у меня была большая статья "Русская культура на распутье. Переход от двоичной модели к троичной" (издавалась неоднократно). Выходила маленькой книжечкой и по-английски под названием  "Russian Spirituality and the Theology of Negation".  Привожу ссылки на полные тексты.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

От Л. Волохонской

Дорогой Михаил,

я вовсе не хотела Вас опечалить. Прошу меня простить и тоже понять. Мелкий полемический бесенок подстрекнул меня,  став наивным читателем, намеренно упростить Ваш взгляд и сместить акценты. Мне хотелось  проиллюстрировать мою мысль о том, что, как филологический метод, остранение не действенно. Как наивничанье Толстого ничего не проясняет в "Короле Лире", так и мое незамысловатое наивничанье ничего не прояснило в Вашей мысли. Я думаю, что в литературе остранение действует-- и еще как действует! --  и изучение его многое проясняет, как например, в блестящих работах Ольги Меерсон о Платонове. Использование же остранения в собственно  филологии больше похоже на игру ума. Наверное, мы тут не согласимся, ну что ж: может быть наше разногласие кому-то послужит к лучшему пониманию.

Признаюсь, что я надеялась Блейковским подсолнухом завершить наше обсуждение. Но меня снова спровоцировало появление на сцене, во-первых, вот этого самого остранения, а также наведения на Чехова тяжелой артиллерии Аверинцева (с довеском многоупомянутого уже старичка, отсылающего нас от Чехова прямо к большевикам), и Вашего собственного последующего обвинения Чехова в баррикадах и едва ли не во всех несчастьях двадцатого века. Мне это показалось несправедливым.

Кроме того, меня огорчило суждение о Пушкине в терминах секулярности. Мне захотелось поделиться мыслью отца Александра Шмемана о троичной интуиции. Вы совершенно правы, когда говорите, что согласно этому критерию, секулярной литературы почти не было. Но потом Вы почему-то говорите, что все оказываются "одинаково религиозными писателями". Тут уж Вы отца Александра не захотели понять. Вовсе не одинаково. Он именно говорил о степени, в которой эти интуиции у автора присутствуют. У каждого автора что-то превалирует, и это может дать ключ к пониманию его творчества.

Что касается ярлыка "секулярный" или же  "религиозный", то он в этой системе взглядов мало что значит. Отец Александр  вообще считал, что после прихода Христа это различие упразднилось, и все Творение сверху донизу пронизано Его светом. В этом смысле он даже не любил говорить о какой-то отдельной "духовной" или "религиозной" жизни. У нас есть только одна жизнь, и мы есть единство души и тела, расчленить которое невозможно. (Тело без души -- труп, а душа без тела -- призрак). Точно так же и разделение жизни на религиозную и секулярную он считал величайшей трагедией нового времени. Об этом он много пишет в своих "Дневниках", и это сейчас часто обсуждается. У нас тут для этого не место и не время. Конечно это один среди многих углов зрения, но достаточно интересный, чтобы о нем не забывать.

Вы говорите: "Ну и чему поможет такая интерпретация?" А чему поможет любая интерпретация? К лучшему пониманию приводят скорее вопросы, чем ответы. Вы замечательно ставите вопрос о пошлости как об инертности и энтропии. Может быть,  наша беседа эту инерцию хоть на миллиметр сдвинет, а энтропию  уменьшит хоть на крошечную часть единицы того, в чем ее измеряют?

Мне еще хочется особенно остановиться на том, что Вы сказали о Пушкине. Именно все, что Вы о нем говорите, -- красота, гармония, органическое единство его художества --  это и есть иллюстрация мысли отца Александра о том, что Пушкин самый христианский из всех наших писателей.  Заточить его в категорию секулярности только потому, что он религию не обсуждал и религиозных вопросов не поднимал, мне представляется несправедливым по отношению к нему. (К тому же, к концу жизни он об этом очень думал). Это трудно обсуждать, потому что сразу же возникает соблазн поместить его в свой лагерь, присвоить его, дескать наш, христианский. Я не это имею в виду. Пушкин в христианстве живет и его воздухом дышит, ему просто нет надобности об этом говорить. Я знаю, что этот взгляд с Вашим не совпадает, но мне кажется важным его высказать. Конечно, это еще и вопрос терминологии, но это мы обсуждать сейчас не будем, а то совсем застрянем.

Спасибо Вам за эту беседу, она многое прояснила для меня самой. После нее буду читать Вашу статью о русской культуре с большим интересом.

Ваша Лариса.

Дорогая Лариса,

Спасибо Вам за это письмо! Конечно, никаких личных обид. Но я считаю секулярность одним из высших завоеваний христианской цивилизации. И поэтому мне тяжело смотреть на эту "икону":

Грустно еще и потому, что некоторым надеждам, которые я питал в конце 20 в., не суждено было сбыться. Россия все глубже погружается  в религиозный фундаментализм, одной из эмблем которого может служить эта "икона". А  другая эмблема  — переименование попа в купца в новых переизданиях сказки Пушкина "О попе и работнике его Балде".

 Свои взгляды на  секуляризацию именно в России я изложил в статье "Русская культура на распутье. Переход от двоичной модели к троичной" (впервые — "Звезда", 1999). Выходила маленькой книжечкой и по-английски под названием  "Russian Spirituality and the Theology of Negation". Был бы рад, если бы у Вас нашлось время это прочитать.

Искренне Ваш, Михаил

Эту реплику поддерживают: Анна Зарембо, Алексей Буров

Миша, прочел твою работу "Русская культура на распутье". Очень интересно, спасибо. Говоря об опасностях свободомыслию, обычно имеют в виду тоталитарные режимы. Но ты напомнил и иную опасность, царства сплошной середины, удовлетворившейся сугубо земным. Дж. Ст. Милль писал об этом как о "Китае". С тех прошло почти 200 лет, и, насколько могу судить, они скорее подтверждают его диагноз, и не только Китаю, но и всей ЮВА, за исключением Японии, пожалуй. Свобода есть, а творческих взлетов не видно. ЮВА давно уже стала "китаем" Милля?

Алеша, мне трудно судить о Юго-Восточной Азии. Я был в трех странах: Японии, Китае и Ю. Корее, но недостаточно долго, чтобы оценить степень гомогенности населения. Во всяком случае, в послемаоистском Китае происходят скорее обратные процессы — дифференциации. Меня, вслед за Миллем и Герценом,  больше волнует гомогенизация  политико-культурной среды на Западе, в частности, связанная со всеми формами "корректности". Но и этот процесс, на мой взгляд, не столь опасен, как торжество дуалистических структур и фундаменталистских тенденций в исламском и православном мире. На эту тему я собираюсь отдельно написать. 

главные вопросы

Тогда, пожалуй, я отложу распросы на эту тему к тому твоему блогу, где ты об этом выскажешься. ЮВА меня интересует здесь как пример реализовавшегося социума, где напряжение поиска ответов на предельные вопросы ушло. Если оно ушло, то это показывает, что превращение в такое болото возможно и при сохранении гражданских свобод. На мой взгляд, наиважнейшие вопросы к социуму таковы:

1. Может ли частный человек, оставаясь в безопасности и безнаказанности, публично размышлять по самым важным вопросам— о Боге, бессмертии, свободе, смысле жизни, и других из этих высоких этажей? Может ли он безнаказанно критиковать господствующие идеи по этим темам, чего это ему может стоить?

2. Каков градус общественного интереса по предельным вопросам? Какова степень их общественной табуизированности, явных и неявных блокировок?  

Огромное спасибо за дискуссию.

Новости наших партнеров