Все записи
МОЙ ВЫБОР 04:16  /  20.10.17

2022просмотра

Человек пишущий

+T -
Поделиться:

Год назад в США возник обычай отмечать 20 октября как день письма. Твиты с хэштегом #WhyIWrite (зачем я пишу?)  заполнили сеть. Не вижу причин, почему бы этот американский праздник не сделать международным. Предлагаю ряд заметок как раз на эту тему: зачем писать?

                                                         Homo Scriptor

            Ф. Петрарка признавался: "Для меня писать — значит жить, и надеюсь, что так будет до последнего мгновения"[1].  На другом полюсе находится гоголевский маленький человек, для которого жить значит переписывать. "Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало". Между гением Возрождения, оставившим четырнадцать томов сочинений, и Акакием Акакиевичем, не оставившим ничего, кроме чернильницы и перьев, есть лишь то общее, что писание для них обоих было образом и смыслом жизни.

Но сколь разные жизненные установки и мотивации у этой беспредельной преданности письму!                                               

Это и есть главный вопрос скрипторики: кто пишет и зачем?  Скрипторика — это антропология и персонология письма именно в его радикальном отличии от устного слова.

                                 

                                                Антропология письма

            Если письмо есть форма отсутствия пишущего, то зачем человеку быть там, точнее, убывать туда, где его нет? Начнем издалека, с трех форм жизни. Животное отличается от растения тем, что осваивает пространство, свободно передвигается в нем, отделяется от своего "здесь", открывает для себя "там" и "туда". Человек отличается от животного тем, что осваивает время, свободно передвигается в нем, отделяется от своей укорененности не только в "здесь", но и в "сейчас", открывает для себя "тогда" и "потом". И память, и воображение, и язык, и культура вообще — это способ человека выйти из замкнутости своего настоящего. Он обживает памятью свое прошлое и воображением — свое будущее.

 В меру своей внутренней свободы каждое существо мучительно переживает несвободу. Животное томится в клетке, у него развивается невроз заточения. Человека тяготит не только пространственное, но и временное заточение, у него развивается невроз уходящего времени, родственный клаустрофобии, страху замкнутого пространства. Запертый в настоящем, я чувствую убывание себя, убивание себя временем. Я хочу жить на просторах времени, странствовать в прошлое и будущее, помнить других, ушедших, и оставаться в памяти тех, кто придет вслед за мной. Так возникает ценность следа. След — это самая общая категория моего бытия вне меня, это среда, хранящая меня в отсутствии меня самого.

 Животные оставляют разнообразные следы в пространстве, что отмечено разветвленной народно-охотничье-научной терминологией: погрызы, порои, прикопы, потаски (от "таскания")… Есть специальная область — трасология (от франц. trace), наука о следах, которая имеет немалое значение для криминалистов, археологов, зоологов, охотников. В палеонтологии эта дисциплина называется ихнологией (от греч. ichnos, след). Значительная часть информации о древнейших организмах, которой мы располагаем, была получена благодаря изучению их следов. След — это категория не только пространства, но и времени, он хранит материальную память об организме в отсутствии его самого.

            Вся наша жизнь отпечатана во множестве следов — визуальных, тактильных, а также чувственно не воспринимаемых: молекулярных, вибрационных… За человеком не только следует его энергетическая аура, но и его трасосфера, помеченное им пространство, которое сохраняет память о нем и после смерти. Множество царапин, трещин, вмятин, запотеваний, исходящих от его прикосновений, дыхания, шагов… Всю эту совокупность материальных эманаций человека в окружающий мир и можно назвать трасосферой. Было бы интересно, пользуясь современной техникой, охватить весь этот "следовой шар" человека, причем не только в предметном мире, но и в восприятии и памяти других людей, начиная от рукопожатий и любовных объятий и кончая воздействием его личности на окружающих. Есть люди с огромной трасосферой, которая светится их "славой", и есть люди неприметные, с маленькой трасосферой. Но вообще бесследных нет.

            Животное, как правило, оставляет свои следы невзначай, как следствие процессов жизнедеятельности, таких, как поиск пищи, рытье норы, устройство гнезда. Некоторые животные (например, собаки и кошки) намеренно помечают свою территорию, пользуясь запасом "чернил", которые им выделила природа. Но у человека эта "следопись" превращается в лейтмотив существования: не просто следствие, но цель жизненного процесса. Причем в отличие от животного, которое "следит" в пространстве, человек "ослеживает" себя во времени, т.е. стремится оставить как можно более прочный след, переживущий его самого. Невроз времени порождает следопись как попытку фиксации себя в вечности, стремление быть в будущем для настоящего и в прошлом для будущего, т.е. помещать себя впереди и позади своего местонахождения во времени. Если ненамеренные следы-последствия роднят человека с животным, то именно целенаправленная следопись делает его человеком — существом, преодолевающим время.

            Есть люди "следоодержимые", трасоманы, как, например, китайский император Цинь Шихуан, усыпальницу которого охраняют тысячи терракотовых воинов в натуральную величину. Особая разновидность такой одержимости — скриптомания, потребность оставлять письменные следы. Из всех материалов самый времяупорный — письменное слово, поэтому пишущий и имеет право сказать о себе словами Пушкина: "Я памятник себе воздвиг нерукотворный". Впрочем, одно, ключевое слово здесь неточное: письменность, рукопись — это именно рукотворный памятник. У Горация в "Exegi monumentum…", которое вольно перелагает Пушкин, сказано точнее:

            "Создан памятник мной. Он вековечнее

            Меди, и пирамид выше он царственных".

            Нельзя путать скриптоманию с графоманией. Обычно графоманом называют бездарного сочинителя, который ищет публикации и славы, это форма тщеславия. А скриптоман может быть и великим писателем, гением, просто у него потребность непрестанного выражения себя в письме. В этом смысле скриптоманами были Ф. Петрарка и С. Киркегор. Можно ли отнести к этой категории Льва Толстого и Александра Дюма, почти сверхъестественно производительных, написавших десятки и сотни томов? Это спорный вопрос. Их интересовало многое другое: женщины, хозяйство, педагогика, война, роскошь, путешествия, театр... Но в какой-то степени само писательское призвание, видимо, неотделимо от навязчивой потребности увековечивать себя в скриптах..

            Прислушаемся к австрийской писательнице Ингеборг Бахман (1926 — 1973), которая так свидетельствует о смысле своего бытия (почти дословно повторяя цитированного выше Ф. Петрарку):

         "Я существую только когда пишу. Когда я не пишу, я ничто. Когда я не пишу, я — это не я. И тем не менее, когда я пишу, вы не можете меня увидеть. Никто не может меня увидеть. Можно увидеть режиссера, певца, актера, когда они снимают фильм, поют, играют, но процесс письма остается невидимым"[2].

            Здесь твердо заявлены два, казалось бы, несовместимых принципа: писатель существует только когда он пишет, благодаря письму, — и в то же время его нет в письме, он невидим для окружающих, в отличие от "устных" исполнителей, которые присутствуют в том, что делают, и видимы для окружающих. Для писателя именно "отсутствие" оказывается наиболее сильной формой самореализации.

            Во всяком письменном сообщении скрыто личное утверждение, которое можно выразить так: "Я с вами, хотя физически меня здесь нет. Я преодолел пространство и время, чтобы передать вам и всем читающим то, что вам необходимо знать. Это настолько важно, что моего голоса и личного присутствия недостаточно, поэтому я пишу. Я хочу, чтобы даже после меня и независимо от меня это знание передавалось другим". Такова имплицитная посылка письменной формы сообщения, особенно если оно предназначено для печати. Можно сказать, что это не сугубо личностная, но антропологическая предпосылка письменной коммуникации, свойственная пишущему человеку вообще, независимо от его личного намерения.

 

                                     Персонология письма

            Наряду с антропологической предпосылкой у письма есть еще и психологическая и персонологическая мотивация. Л.С. Выготский, следуя за В. Вундтом, подчеркивает принципиальное отличие письменной речи от устной. "...Письменная речь в существенных чертах развития нисколько не воспроизводит историю устной речи.., не есть также простой перевод устной речи в письменные знаки... <...> Она есть алгебра речи, наиболее трудная и сложная форма намеренной и сознательной речевой деятельности"[3]. Алгебра оперирует условными символами, отвлеченными от конкретных арифметических величин. Точно так же письмо отвлекается от конкретной ситуации устной речи, от означаемых и самого говорящего.

            Именно абстрактность письменной речи затрудняет ее мотивацию для ребенка: "исследование приводит нас к выводу, что мотивы, побуждающие обращаться к письменной речи, еще мало доступны ребенку, начинающему обучаться письму"[4]. Действительно, ребенок еще не ощущает никакой личной потребности в письме. Все, что он хочет выразить, он может выразить речью. Когда же возникает эта потребность? — Именно на руинах "золотого детства", на переломе к отрочеству (примерно в 11–14 лет), когда теряется чувство непосредственной связи с окружающим миром, когда возникает тема утраченного и невозвратного детства, обостренное чувство проходящего времени и чувство одиночества, отторженности от окружающих. Тогда-то чаще всего и начинают вести дневник, испытывая потребность в письменной речи как своеобразной компенсации утраченного душевного единства с миром, с родителями, с кругом сверстников. Письменная мотивация возникает вместе с саморефлексией, расколом себя на субъект и объект. Мой текст — это я вне меня, то вне-я, которое я могу писать и переписывать, работать над ним, выходя из-под власти времени и пространства.

            Я приведу одну из первых записей "Дневника" Анны Франк, где раскрывается мотивация письма определенным моментом становления личности (ей только что исполнилось 13 лет):

           "Мне просто хочется писать, а главное, хочется высказать все, что у меня на душе. "Бумага все стерпит". Так я часто думала в грустные дни, когда сидела, положив голову на руки, и не знала, куда деваться. /…/ Я никому не собираюсь показывать эту тетрадь в толстом переплете с высокопарным названием "Дневник", а если уж покажу, так настоящему другу или настоящей подруге, другим это неинтересно. Вот я и сказала главное, почему я хочу вести дневник: потому что у меня нет настоящей подруги! Надо объяснить, иначе никто не поймет, почему тринадцатилетняя девочка чувствует себя такой одинокой. /…/ Откровенно поговорить мне не с кем, и я вся, как наглухо застегнутая… Вот зачем мне нужен дневник" (20 июня 1942 г.) 

         

            "То мне хотелось сидеть дома, то куда-нибудь пойти, и я так и не двигалась с места" (Анна Франк). Эта попытка куда-то себя деть, спастись бегством от настоящего, и невозможность найти себе место здесь и сейчас — открывает перед девочкой инобытие письма. Она нашла выход — дневник, и дает ему имя своей воображаемой подруги, обращаясь к нему "милая Китти!" Письмо — речь одинокого человека, который хочет закрепить свое бытие в отчужденном мире и находит для этого соразмерную форму самоотчуждения в тексте.

             

                                     Будущее письма

            В наше время быть — значит писать, т.е. производить знаки, выводящие за пределы собственного тела и включающие скриптора в глобальную семиосферу. Скриптизация жизни — не только индивидуальное занятие, но и поступательное движение всего человечества, бытие которого все более переходит в разнообразные формы записи, прежде всего электронные. Человек, проводящий значительную часть своей жизни у компьютера, становится по роду занятий скриптором своего бытия. Скрипторика — самосознание и самоутверждение пишущего класса, к которому начинает принадлежать подавляющее большинство.

            В 21 веке письмо и печать (так называемая "трехмерная", 3D print) все более становятся прямыми производительными силами, приводящими в действие новую индустрию. Если верить технологическим проекциям не столь отдаленного будущего, заводы и фабрики превратятся в гигантские принтеры, изготовляющие любые материалы и объекты с заданными свойствами. Пока что трехмерная печать еще не по карману частным пользователям, но вскоре и на домашнем принтере можно будет "впечатывать" тексты в реальный мир. Производить — значит печатать. В компьютер вводится полная информационная матрица желаемого объекта, а из принтера выходит сам объект, сработанный из любой материи: воздуха, земли, мусора, пыли, поскольку сборка производится на уровне частиц и атомов. Такие словотворные, вербальные объекты уместно назвать вербъектами (verbjects) или принтоидами (printoids). Можно будет напечатать все что угодно: от одежды и мебели до органов человеческого тела, а в перспективе — дом, улицу, город и целую планету, лишь бы был заказчик и адрес получателя.

 

                                    Субъект возвращается...

Если раньше писательство было уделом немногих, призванием профессиональной элиты, то теперь практически каждый грамотный человек становится пишущим в той же мере, что и читающим. Так, число активных пользователей социальной сети Фейсбук  достигло двух миллиардов, а русскоязычной сети "Вконтакте" —четырехсот миллионов. Среди читателей особую популярность приобретают разнообразные формы скриптизации личного бытия: дневники, мемуары, биографии и автобиографии, исповеди, блоги,  "истории из жизни". Соответственно растет теоретическое понимание роли письма в самоопределении субъекта. Темы, связанные с "writing the self" ("писанием себя"),  "self-inscription" ("вписанием себя"), "selfie" (фотографированием себя) все больше привлекают внимание филологов, культурологов, философов, социологов.

            Письмо становится едва ли не самым главным и аутентичным способом самореализации. И вместе с тем оказывается, что письмо — это способ уйти от своей идентичности, придать ей новое измерение, размножить себя в виртуальных личностях, альтернативных жизненных историях.  Сеть создает новые возможности для виртуализации и мультипликации индивида, выявляя в нем способность быть не собой, присутствовать в тексте благодаря своему отсутствию. В этом контексте выглядят архаичными традиционные теории письма, настаивавшие на его вторичности по отношению к устному, "живому" слову. Но морально устаревает и грамматология, провозгласившая письмо самодовлеющей игрой различий, радикально устранившая из него личность, "кто". Для миллиардов людей проблема самореализации через письмо психологически и экзистенциально самая насущная.          

Нынешнее возвращение к субъекту письма, Homo Scriptor, не повторяет или только отчасти повторяет идеи экзистенциализма 1930–1950–х годов, утверждавшего личную ответственность, ангажированность, вовлеченность пишущего. Современную персонологию отличает от персонализма тех десятилетий именно понимание субъекта как не-присутствия, как процесса, который совершается через письмо и не может быть отождествлен с "выбором себя" в ситуации вне письма. Субъект письма — это не индивид, сидящий перед листом бумаги или перед экраном компьютера; он не присутствует ни дома, ни на службе; не подлежит ни эмпирической, ни экзистенциальной верификации. Это субъект, становящийся таковым именно через систему замещающих его знаков, — транссубъект.

Например, Пушкин, каким мы знаем его по совокупности его творений, вбирает в себя множество персон, его замещающих и отсутствующих в бытии или присутствующих лишь отчасти и фиктивно, таких, как Иван Белкин, Вильям Шенстон, Джон Вильсон, Ипполит Пиндемонти, лирический герой и повествователь "Евгения Онегина", лирическое "я" "Медного всадника" и т.д. Транссубъект — это субъект, заключенный в длинный ряд кавычек, общее место всех своих заместителей, лицо, составленное из множества масок и все же к ним не сводимое[5].

            Характерно, что новейшее исследование Петера Хехса "Писать себя" так определяет три последних исторических периода в развитии этой темы: "поиск аутентичности" (середина ХХ века, экзистенциализм); "смерть субъекта" (конец ХХ века, постструктурализм и грамматология); "субъект умер, да здравствует субъект" (1985–2010)[6]. Это воскрешение субъекта уже в новом, сверхиндивидуальном измерении и образует предпосылку перехода от грамматологии к скрипторике.  

      

             Мы еще не умеем по-настоящему говорить об этом транссубъекте, о том, кто такой "Пушкин" и что такое "пушкинское" — не как биографические реалии, но как субъектные категории самого письма. Мы сбиваемся либо на биографический язык внеписьменного субъекта, либо на грамматологический язык бессубъектного письма. Важно осознать, что субъект письма возвращается, но в скрипторике он преломляется через призму своих реинкарнаций, он несет значимые следы своих исчезновений и замещений. Это уже другой субъект, проявляющий себя именно в формах своего отсутствия. Скрипторика раскрывает глубину того самоотвержения, небытия, через которое пишущий проходит на пути к читателю — и к иному себе.[7]

[1] Предисловие к Epistolæ Familiares, 1, 1, 44.. 

[2] http://www.dalkeyarchive.com/reading-ingeborg-bachmann/

[3]Выготский Л.С. Мышление и речь // Выготский Л.С. Собр. соч. В 6 т. М.:Педагогика, 1982. Т. 2. С. 236, 240.

[4] Ibid., 238.

[5] См. главу о гиперавторстве (hyperauthorship) в кн.: Epstein M., Berry E. Transcultural Experiments: Russian and American Models of Creative Communication. N.Y.: Palgrave MacMillan, 1999.

[6]Heehs P. Writing the Self: Diaries, Memoirs, and the History of the Self. N.Y.; L., 2013. Ch. 13. The Search for Authenticity. Ch. 14. The Death of the Subject; Ch. 15. The Self is Dead, Long Live the Self.

[7] Подробнее о письменной деятельсти и ее изучении — в кн. Михаил Эпштейн.  От знания — к творчеству. Как гуманитарные науки могут изменять мир. М. - СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016,С. 292-310 (бесплатное чтение и загрузка).

 

Комментировать Всего 32 комментария

А как бы ты, Миша, проинтерпретировал то обстоятельство, что некоторые из величайших людей принципиально ничего не писали?

Эту реплику поддерживают: Lucy Williams

Интересный вопрос, Алеша. Утром постараюсь ответить.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Михаил Аркадьев Комментарий удален автором

Миша, ты видишь мой комментарий о Макмиллане? У меня не видны вообще все мои попытки прокомментировать. 

Миша, нет, коментариев не вижу. Там, где они должны были бы быть, стоит только знак равенства =.

Михаил Аркадьев Комментарий удален автором

Миша, похоже,  стоит специально упомянуть еще одну эпоху как связующее звено между  homo scriptor в строгом смысле и, так сказать,  «homo 3D» . Я имею в виду эпоху Гутенберга, разумеется, «Галактику Гутенберга» по Макмиллану. Так же, прокомментируй, пожалуйста,  макмиллановские наблюдения о «аудиовизуальности« электронной эпохи, в противовес гутенберговской. Кстати, знаешь ли ты о том, что высокая («абсолютная» инструментальная ) новоевропейская музыка, и ее основные формы : фуга, соната и симфония могли возникнуть только благодаря печатному станку, массовому нотопечатанию, и в большой степени связанной со всем этим Реформации Лютера (500летний юбилей которой отмечается совсем скоро,  31 октября)?  Жанры, тесно все ещё связанные с эпохой homo scriptor (в строгом смысле, именно только пишущего, еще совсем не печатающего) это месса, мотет, канцоны, и инструментальные танцы. Стоит вспомнить  также легенду о Ницше, который якобы был первым европейским писателем, печатающем на машинке, и о Деррида, якобы первым из философов, севшим для печати за компьютер. 

Миша, спасибо за интересные идеи (о музыке) и факты (о Ницше и Дерида). Что касается М. Маклюэна, он не дожил до компьютерной эпохи (умер в 1980), но многое замечательно предвидел. В том числе переход от вербальной культуры к аудиовизуальной.

Но суть в том, что правильнее было бы сказать: переход вербальной в аудиовизуальную. Слово (код) развертывается в пространстве и времени, создает свой зрительный и звучащий континуум. Это не поражение, а победа слова и цифры. А как они (слово и цифра) будут делить между собой плоды победы, это уж решать  потомкам. Дигитализация и/или вербализация.

Михаил Аркадьев Комментарий удален автором

Да нет, просто виртуальную среду, которая рождается из словесных и числовых знаков.

Михаил Аркадьев Комментарий удален автором

Михаил Аркадьев Комментарий удален автором

Михаил Эпштейн Комментарий удален автором

Есть еще интересный феномен интеллектуальной аграфии, когда выдающиеся по уму люди не слишком хорошо выражают свои мысли на письме и предпочитают устный способ самовыражения. К ним, на мой взгляд, относятся М. Мамардашвили и Г. П. Щедровицкий.

На эту тему у меня была статья: "Пластичность философского текста: почему одни авторы более читаемы, чем другие".

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Ты, наверно, имеешь в виду Иисуса и Будду? Писание — это следы, оствляемые во времени бегством от времени. Если человек уже находится по ту сторону времени — зачем ему писать?

Сократ еще, тоже ничего не писал. Не писали, потому что находились по ту сторону времени? Но ведь говорить это им не мешало.

У Сократа — отдельная причина, объясненная Платоном. Умный человек знает собеседников, к которым обращается, а дурак пишет, разнося свои слова на ветер, обращаясь незнамо к кому. Это не помешало самому Платону написать множество текстов, до сих пор читаемых незнамо кем. :)

Платон еще рассказывал миф о египетском боге Тоте, изобретателе письма, и о неодобрении этого изобретения богом Ра, указавшим на неизбежное ослабление памяти. И точно, при всех этих аргументах, Платон написал много чего за долгую жизнь. Вот она, платонова диалектика :)

Бог Ра? "Царем над всем Египтом был тогда Тамус, правивший в великом городе верхней области, который греки называют египетскими Фивами, а его бога – Аммоном. Придя к царю, Тевт показал свои искусства и сказал, что их надо передать остальным египтянам. Царь спросил, какую пользу приносит каждое из них. Тевт стал объяснять, а царь, смотря по тому, говорил ли Тевт, по его мнению, хорошо или нет, кое-что порицал, а кое-что хвалил. По поводу каждого искусства Тамус, как передают, много высказал Тевту хорошего и дурного, но это было бы слишком долго рассказывать. Когда же дошел черед до письмен, Тевт сказал: "Эта наука, царь, сделает египтян более мудрыми и памятливыми, так как найдено средство для памяти и мудрости". Царь же сказал: "Искуснейший Тевт, один способен порождать предметы искусства, а другой – судить, какая в них доля вреда или выгоды для тех, кто будет ими пользоваться. Вот и сейчас ты, отец письмен, из любви к ним придал им прямо противоположное значение. В души научившихся им они вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство не для памяти, а для припоминания. Ты даешь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрых"

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Кстати, в этом таки есть немало правды. Вот на наших глазах люди разучились считать. Последствия налицо, т.к. пропадает способность количественно оценить что бы то ни было.

Михаил, поясните, пожалуйста, в чем Вы усматриваете связь между 3D печатью и пишущим человеком

Печать — это форма письма. Рукопись переходит в машинопись, потом — в сетепись. А далее из букв и слов начинаются делаться вещи. И выясняется, что, в самом деле, мир творится Логосом. Это уже производственный факт, а не предмет веры.

Эта статья — вдвое сокращенная популярная версия другой работы, подробности можно найти там:  От знания — к творчеству. Как гуманитарные науки могут изменять мир. М. - СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016,С. 292-310

Понимаю. Это достаточно популярная теория. Все, что создаёт человек — это текст. Мое несогласие вызвано убеждением, что текст, создаваемый программистом, хотя и использует те же знаковые символы, исходит из другой — условно говоря —зоны мозга, чем текст скажем литературный. У меня есть знакомый программист, который страдает дислексией. Не может даже общаться емэйлами. А программист прекрасный. Как Вы это объясните?

Конечно, есть языковая и числовая грамота и, соответственно, вербальные и дигитальные тексты. Вопрос старый, как мир, и в комментарии разрешить его нельзя, можно лишь отделаться стихами Гумилева:

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

....

А для низкой жизни были числа,

Как домашний, подъяремный скот,

Потому, что все оттенки смысла

Умное число передает. 

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Михаил Аркадьев Комментарий удален редакцией Почему?

Миша, какой многогранный, многоплановый текст, спасибо! Прочла два раза и буду еще).

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев

Михаил Аркадьев Комментарий удален автором

Михаил Аркадьев Комментарий удален автором

Ольга Ячменева Комментарий удален редакцией Почему?

Миша, несколько замечаний. Очень часто письмо упорядочивает и проясняет мышление. 

Интересно, что ты упоминаешь 3D принтеры, это как бы способ лисать не на плоском листе, а в трехмерном пространстве...

Еще одно: умные люди до нас говорили о Природе, как книге. "Он дал нам две Книги: Книгу Писания, которой раскрывается воля Божия, а затем - книгу Природы, раскрывающую Его могущество. Из этих двух Книг вторая является как бы ключом к первой, не только подготовляя наш разум к восприятию на основе общих законов мышления и речи истинного смысла Писания, но и, главным образом, развивая дальше нашу веру, заставляя нас обратиться к серьезному размышлению о божественном всемогуществе, знаки которого четко запечатлены на камне Его творений" (Френсис Бэкон).  

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров, Михаил Эпштейн

Письмо радикально, тотально  меняет мышление, Леша. Прояснение и упорядочивание вовсе НЕ самое главное в этом изменении. Устное мышление было (пока оно было чисто устным, как во времена Гомера, или , скажем, устной скальдической поэзии) вовсе не менее, а часто БОЛЕЕ, с точки зрения формы,  упорядочено, чем, письменное. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Борис Цейтлин

Рукопись и машинопись

Переход от рукописания к печатанию на машинке -  это не просто видоизменение в средствах писательской техники, это смена способов духовного производства.  Печатая, я вижу перед собой готовый результат своего труда. каким его воспримут другие. В прежние эпохи писателю незачем было видеть свою работу предназначенной для других, потому что он был гораздо ближе этим другим, носил их в себе. Именно растущая индивидуация творческой личности, с одной стороны, и растущая массовость читательской среды, социализация ее запросов -  с другой, потребовали такой опосредованной связи между ними, как стандартный, безличный шрифт, вводящий момент общественного контроля в процесс авторского самовыражения.  Работая от руки, так легко запутаться в мимолетных капризах, своевольных фантазиях, заблудиться в потемках собственной души! Перо слишком послушно и все примет в своем хозяине.

Этот переход от пера к машинке в ХХ веке по значимости сопоставим лишь с переходом от уст к перу, от фольклорной эпохи к литературной. На том рубеже впервые возникла категория индивидуального авторства.  содержание  творчества   резко  субъективизировалось.  отошло от общеобязательных канонов, выдвинулся критерий оригинальности,- зато форма приобрела гораздо большую объективность и устойчивость в письменном запечатлении. Уже не живые чувства рвутся из груди. а строчки ровными рядами ложатся на бумагу. По сравнению с фольклорным распеванием литературное руко-писание кажется таким же холодно-безличным, трафаретным, как стучание по клавиатуре  - в сравнении с вдохновенно летящим гусиным пером.

Рукописная буква настолько же менее инднвидуальна, чем произносящий голос, насколько печатный знак менее индивидуален, чем написанная буква.  От говорения к писанию и от писания к печатанию -  так меняется техника писательского дела; средства все более отчуждаются от творца, перестают быть спонтанным выражением индивидуальности.   По мере того как эстетика творчества освобождается от предзаданных канонов, переступает стилистические запреты,- все эти анонимно-всеобщие моменты переносятся вовне, в технику производства. Тем самым сохраняется подвижное равновесие между оригинальностью и общепринятостью, между свободой индивидуального самовыражения и законами обществейного восприятия. Посредством техники писатель осуществляет тот самоконтроль, процедуру стандартизации текста, от которых его освобождает современная эстетика.

 Переход к компьютерной технике еще более усложняет и раскрепощает содержание творческого процесса, одновременно закрепив крайне абстрактные и стандартизованные элементы в его исполнении (программы, алгоритмы, язык математических символов).  Если на фольклорной стадии все общество пребывает в сердце и голове сказителя как коллективистская суть его эстетики, то на компьютерной стадии свободно творящий индивид обретает высшую степень анонимности в акте запечатления  и  распространения  своих  идей.  

Индивидуальность  голоса - и  власть  канона;  анонимность печати - и эстетика своеобразия: так уравновешиваются противоположные начала в историческом развитии словесности. (Это из старого эссе 1986 г., но по-моему, все так и есть).

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff, Михаил Аркадьев, Борис Цейтлин

От говорения к писанию и от писания к печатанию - так меняется техника писательского дела; средства все более отчуждаются от творца, перестают быть спонтанным выражением индивидуальности.

Думаю, что все устроено несколько тоньше, Миша..  Фольклорная спонтанность вряд ли имеет  отношение к индивидуальности. Ее там, похоже,  и близко еще нет, она просто не родилась.  Это, скорее, спонтанность  (в буквальном смысле) хоровая - хорея, спонтанность хоровода, спонтанность, в которую вписаны все индивидуальные различия в качестве вариантов. Отсюда так называемая гетерофония в стадиально ранней фольклорной музыке , то есть одновременное сочетание множества одновременных исполнительских вариантов в хоровой, хороводной "игре", где нет никакого различия между автором,исполнителем и слушателем, все слито в единый ритуальный праздничный коллективно-импровизационный процесс. 

Когда происходит профессионализация исполнителей (аэды, рапсоды, барды, скальды и пр.) индивидуальногсть пытается вылупиться, но довольно безуспешно - каноническая форма  стиха и музыки запрещают всякие попытки говорить "от себя". Вернее, разрешение на это дается "коллективом", но только через чистую форму стиха и напева. (Отсюда феномен аллитерационного стиха почти во всех устных "литературах" (парадоксальное наименование, указывающее на то, что "письмо до письма" это метрическая музыкально-стиховая квантитативная мнемоническая форма, как поющийся гекзаметр в поэмах Гомера, благодаря которому они запоминались до того как были записаны).  Индивидуальность в нашем смысле впервые рождается только (и исключительно) на стадии письменности, и особенно печати.                

На сходную тему интересная статья А.Бродского. В сети я нашел, к сожалению, только аннотацию https://elibrary.ru/item.asp?id=28155829 Но у меня она есть на файле. Если Вам интересно, пришлю почтой. 

Да, Боря, пришлите, пожалуйста

Миша, все же уточню: рождение абсолютной инструментальной музыки и ее специфических форм из станка Гутенберга -  скорее именно факт, а не просто некая "идея". Связано это со всей длинной и нелинейной совместной историей стиха и музыки вплоть до того момента, когда они (и как раз благодаря печатному станку) полностью и окончательно отделились друг от друга. Музыка (ритм, метр, лад, напев) была письмом в эпоху Гомера, то есть мнемоническим средством для запоминаия огромных корпусов эпических  поэм. Причем не только в Европе, а во всех культурах стадии "устной литературы" -  например, индийской.  

Развитие письменности постепенно снимало с лада и ритма (то есть с музыки) мненомническую функцию, функцию "следа", и, наконец, в эпоху Гутенберга, окончательно освободила музыку от реликтов мнемонической функции письма. Вот тут-то и появились чисто музыкальные формы, никак не связанные ни со стихом, ни с танцем: фуга, соната, симфония, прелюдия, и так далее.  Массовая печать и только печать породила музыку в том смысле, в котором сейчас все употребляют это слово (то есть как тактовую, акцентную музыку) , не отдавая себе отчет, что этот тип музыки родился только 400-450  лет назад в результате технического нововведения.  Музыка в античном и средневековом смысле практически ничего  ни по функции, ни по форме не имела с тем, что мы сейчас называем этим словом. Почему? Именно потому, что сначала появился homo scriptor, а затем  человек печатающий. На станке, потом на машинке, потом на компьютере.  

Эту реплику поддерживают: Михаил Эпштейн

у человека эта "следопись" превращается в лейтмотив существования: не просто следствие, но цель жизненного процесса

И дальше у вас: "человек "ослеживает" себя во времени, т.е. стремится оставить как можно более прочный след, переживущий его самого. Невроз времени порождает следопись как попытку фиксации себя в вечности, стремление быть в будущем для настоящего и в прошлом для будущего, т.е. помещать себя впереди и позади своего местонахождения во времени. Если ненамеренные следы-последствия роднят человека с животным, то именно целенаправленная следопись делает его человеком — существом, преодолевающим время".

Миша, а меня (по прочтении текста в третий раз) наиболее зацепила тема трасологии. Мне кажется, практически, каждый человек независимо от масштаба личности и, даже особо не задумываясь об этом, испытывает стремление оставить след в жизни: как вы отметили, это есть неотъемлемая черта человека разумного, а уж творца (в данном случае – писателя) – тем более.  Если еще чуть-чуть заглубиться, не является ли это наше стремление (жажда!) попыткой примириться с временностью (мимолетностью) нашего физического существования в формате вечности? Зная, что нас все равно не станет (а, в формате этой самой вечности, не станет очень-очень скоро, сколько бы мы ни собирались еще прожить – год, десять или пятьдесят лет), мы хотим изменить мир – внести в него свою лепту, привнести перемены, которые останутся после того, как мы закончим земной путь. Не значит ли это в некотором роде обретения бессмертия? Оставляя след, внося в мир (т.е. в вечность!) перемены, мы становимся демиургами... а уж там Гоподь разберется - отмасштабирует вклад каждого).

Аня, да, конечно, о том и речь. Это попытка обрести символическое бессмертие, поскольку физического не дано. Видимо, в программе  человека есть "ген" бессмертия, который называется "душа".

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Видимо, в программе человека есть "ген" бессмертия, который называется "душа"

ОК, хорошо). В этом случае: подразумевается ли нравственный аспект у этого самого "гена бессмертия"? Один пытается оставить "след в истории" любой ценой - и я сейчас не об авторах надписей "здесь был Вася": эта же самая история знает немало фриков вселенского масштаба - наркоманов славы, величия и, как следствие, астрономических гонораров. А другой действительно приносит пользу человечеству - иногда в масштабах цивилизации. Кто из них более бессмертен?..

Чего-то вспомнила Герострата)))  

Аня, я думаю, что у каждой души то бессмертие, какого она заслуживает.  Герострат бросает сам себя в зажженный им огонь. Такому бессмертию не позавидуешь.  

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff

Новости наших партнеров