Все записи
МОЙ ВЫБОР 00:43  /  19.12.17

4395просмотров

Говорит ли философия по-русски?

+T -
Поделиться:

Все мы любим и ценим русский язык, поскольку пребываем в нем с рождения. A как он воспринимается со стороны? Нельзя понять себя, не увидев себя глазами другого.  Обратимся к тем особенностям "мышления по-русски", которые воспринимаются иностранцами именно как странности, знаки особого ментального строя.

Я не буду касаться художественной словесности, которая в своих классических образцах принята и усвоена во всем мире. Значительно хуже обстоит дело с интеллектуальным творчеством:  философией, публицистикой, гуманитарными науками. Здесь между Россией и Западом висит как будто языковой занавес. Вспоминается А. С. Пушкин: "Ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись — метафизического языка у нас вовсе не существует..."[1] С тех пор прошло почти  двести лет,  философия и общественные науки много изъяснялись по-русски, но нельзя сказать, что достигли большой ясности в глазах окружающего мира.  Что же мешает российской мысли проникать на Запад и оказывать воздействие, хоть сколь-нибудь сопоставимое с литературой?

Между русским языком и философией — отношения глубокой ревности и трагизма. Русская мысль влюблена в западную философию, но сумела ли она создать понятийный аппарат для самостоятельной работы в родном языке? Возможны ли Гегель и Хайдеггер, Сартр и Деррида на почве русского языка — или он может мыслить только художественно, как у Достоевского и Платонова? В чем слабость и сила русского языка как орудия гуманитарной мысли?

В переводе на русский язык все расплывается, как будто на вощеной бумаге, все видится как бы сквозь туман или тусклое стекло. Но в русском языке есть огромная воля к мышлению вопреки трудности  ясного выражения мыслей;  воля к перетолкованию  и даже забалтыванию понятия, к бесконечному повтору, кружеву вариаций, чего не терпят более ясные и логические языки. По-русски одну и ту же вещь нужно выговорить много раз — и тогда она  приобретает расплывчатый объем, которого другим языкам передать не удается, поскольку сказанного один раз уже достаточно. Русский язык переводит не только с других языков, но и с самого себя. Любое толкование кажется ему недостаточным, и потому одно и то же понятие толкуется снова и снова, то с одной точки зрения, то с другой, то в ругательной, то в хвалебной, то в иронической тональности.

            Прежде всего, иностранцев удивляет  в русских мыслителях перескок с понятия на понятие,  скачка образов, произвольная смена ассоциативных рядов. Причем такой разброс понятий оказывается формой многократного повтора, умножения вариаций, кружения вокруг одной мысли, чего не терпят более ясные, логические и прямодушные языки.  Одну и ту же вещь здесь по-разному выговоривают много раз, как будто собеседник глуховат или где-то далеко. Может быть, российские расстояния тому виной?  Повтор — как попытка докричаться?

                              Самоперевод. "Перепиливая сук, прыгать на болоте"

            Я приведу примеры из трех областей: из журналистики, литературоведения (М. Бахтин и его школа) и философии (П. Флоренский и софиология). Начну с самого простого. Американские читатели русских газет и журналов поражаются тому, как мала информативная насыщенность того или иного обширного материала. Чем же занята его площадь? Многократными переносами факта из одного метафорического ряда в другой, из одной стилевой тональности в другую. Приведу пример из самого популярного тогда журнала "Огонек":  статья в январском выпуске 1992 г. посвящена Ельцину как "Человеку 1991 г."  Она включена в учебник русского языка, составленный по материалам "Огонька" в пору его расцвета, как образец сравнительно легкого публицистического текста.  Излагается факт очень простой и всем известный — сначала Б. Ельцин разделял власть с М. Горбачевым, а потом вытеснил его из политики. Цитирую дословно самые яркие места:

            О Ельцине: Победил в прыжках в высоту на болоте... Не перепиливал ли он сук, на котором сам сидел...? Усилия Ельцина и его сторонников совпадут с приливом исторической энергии? Или реформаторы будут все время попадать своей ниткой мимо ушка иголки? ...Он извлечет идеологию российского возрождения из воздуха, в котором носятся поднятые вверх тучи песка и пыли. Без решения этой задачи не изменишь направления едущего под откос поезда.

            О Горбачеве: Поистине сжимал в руках шагреневую кожу — чем больше возрастала его формальная власть, тем быстрее таяла кожа...  Все выше и выше по осыпающемуся песчаному бархану...

            О стране: Лоскутное одеяло разорвалось на глазах всего мира... Лифт больше не может спускаться — некуда! Должен начаться подъем. [2]

            Американцу, даже  хорошо знающему язык,  трудно понять, что же хочет сообщить автор статьи и почему для сообщения той же самой мысли он прибегает к столь разным выражениям и образам. Почему Ельцин прыгает на болоте и одновременно сидит на суку, попадая ниткой мимо иголки? Или почему Горбачев, сжимая шагреневую кожу, поднимается по песчаному бархану? В этом материале сгущены особенности российской журналистики, которые так резко отличают ее от американской: избыток метафоризации при нехватке новой информации. Русский язык занимается тем, что переводит одни и те же факты и понятия с русского на русский. Это само-переводящий язык. То, что сказано один раз, бывает настолько смутно, непонятно или даже бессмысленно, что приходится это еще раз переводить — на тот же самый язык.

                             Вращательный русский и поступательный английский

В этом искусстве самоперевода русский язык может достигнуть высот, недоступных другим языкам. Он замечательно умеет размывать понятие, и чем больше переводит его с себя на себя, тем больше оно оказывается многослойным, туманным. Не только советская идеология, но и знаменитые бахтинские понятия "полифония" (многоголосие)  и "гетероглоссия" (иноязычие, разноязычие) — тоже поросли русского языка, поскольку одно и то же предложение — логически и лингвистически равное себе — может соответствовать совершенно разным высказываниям. Михаил Бахтин приводит пример того, как одно и то же простое предложение — "Солнце взошло" — может соответствовать множеству разных высказываний: и о том, что пора вставать, и о том, что вставать еще рано. [3] Разумеется, в любом языке одно и то же предложение может приобретать разный смысл в  контексте, но то, что М. Бахтин ставит акцент именно на существенной свободе смысла высказывания от его словесного состава, — это уже  сам язык диктует теоретику.

Вообще вся полемика Бахтина с соссюрианской семиотикой и структурализмом есть полемика русской словесной гибкости против "острого галльского смысла". Ключевое понятие Бахтина, как раннего, "волошиновского" периода (1920-е), так и позднего периода "Речевых жанров" (1950-е — 60-е), — это высказывание в его отличие от (а) предложения, как лингвистической единицы, и (б) суждения, как логической единицы.

"Предложение как единица языка лишено способности определять непосредственно активную ответную позицию говорящего. . . Только став целым высказыванием, отдельное предложение приобретает эту способность. /.../ Предложение, как и слово, обладает законченностью значения и законченностью грамматической формы, но эта законченность значения носит абстрактный характер и именно поэтому и является такой четкой..."[4]

Бахтин все время демонстрирует, как высказывание выливается за границы  формальной структуры предложения, выхoдит за пределы логики и грамматики. Это и есть самосознание семантически мягкого языка в его борьбе с более жесткими, грамматически и логическими организованными западными языками, и прежде всего французским, дух которого выразился в Ф. де Соссюре и во всей традиции французского структурализма.

Постструктурализм стал новой фазой размягчения европейских гуманитарных языков. Высказывание, идеология, полифония, бесконечное умножение речевых смыслов на одну и ту же логико-грамматическую основу, — вся эта кипучая деятельность перетолковывания, свойственная русскому языку, вдруг оказалась востребованной на Западе. Причем интерес к высказыванию у Бахтина не просто совместим с интересом к идеологии, но именно высказывание и объявляется у Волошинова-Бахтина единицей идеологического мышления. Таким образом, идеологическая и полифоническая проработка грамматики совпадают в лице раннего Бахтина, впоследствии раздваиваясь на официальную (советскую) идеологию — и неофициальную полифонию (у Достоевского) и карнавализацию речи (у Рабле).

 Но в истоке своем эти концепции идеологизации и карнавализации языка сходятся, поскольку выдергивают его из грамматической структуры предложения и приписывают ему бесконечную гибкость в выражении внеязыковых, "социальных " значений и ценностей:

"Всякое высказывание, как бы оно ни было значительно и закончено само по себе, является лишь моментом непрерывного речевого общения... Но это непрерывное речевое общение само, в свою очередь, является лишь моментом непрерывного всестороннего становления данного социального коллектива. /.../ Язык живет и исторически становится именно здесь, в конкретном речевом общении, а не в абстрактной лингвистической системе форм языка... (313).  Таким образом, оставаясь в пределах наличных в современной лингвистике грамматических категорий, мы никогда не поймаем неуловимое речевое целое." (328) [5]

Заметим, что Бахтин/Волошинов настаивает на континуальной природе языка: "непрерывное речевое общение... непрерывное становление... речевой поток... неуловимое речевое целое." Здесь мы видим в теоретически ясной форме, как русский язык наплывает на грамматику — и расплавляет ее, сводит на нет, делает бескостной служительницей меняющихся социальных оценок или персональных установок.

В своей известной статье "Лингвистика и поэтика" Роман Якобсон упоминает актера театра Станиславского, который на прослушивании должен был по заданию режиссера создать сорок различных высказываний из фразы "Сегодня вечером". Впоследствии, уже в Америке, этот актер, прошедший школу Станиславского, записал в учебно-научных целях 50 высказываний, состоящих из одного этого двусловного предложения, причем подробно охарактеризовал эмоционально-психологическую подоплеку каждого. Якобсон с благодушием структуралиста замечает, что "все эти эмоциональные оттенки легло поддаются лингвистическому анализу" (но попытки такого анализа не предпринимает).[6] — Нет, сказал бы Бахтин, там, где начинается высказывание, лингвистика кончается, ей просто нечего делать.

Но каким способом, в рамках какой дисциплины рассматривать эти 50 высказываний, идентичных по своему словесному составу, сам Бахтин так и не решил. В 1920-е гг. он называет эту дисциплину идеологией или теорией идеологии, или социологией, или житейской идеологией, позднее — металингвистикой, теорией речевых жанров. Если вдуматься, то лингвистике здесь и в самом деле нечего делать, — она может только анализировать неполное предложение "Сегодня вечером". Но то, что придает этой лингвистической единице 50 разных смыслов, превращает ее в 50 высказываний, — это не содержится в языке, а содержится во всех типах отношений между людьми — и психологических, и социальных, и моральных... Говорит ли "сегодня вечером"  молодой человек — девушке, или генералиссимус — генералу, или антрепренер — актеру, — внелингвистическая специфика этих высказываний определяется сферой любовных, военных, театральных, возрастных, профессиональных отношений и ситуаций. Тут нет и не может быть какой-то одной науки, но чересполосица самых разных дисциплин. Если предложением занимается лингвистика, то высказыванием, поскольку оно выходит из структурной плоскости языка в объем разнообразных межчеловеческих отношений, должна заниматься и история, и социология, и психология, и идеология, и этика. Сколько типов отношений, столько и типов высказываний. Соответственно лингвистика, как наука о языке, распыляется в облако разнообразных дисциплин, как только на место предложения встает высказывание.

Неудивительно, что Бахтину, который на протяжении полувека, с 1920-х годов до самой смерти, работал над теорией речевых жанров, так и не удалось сколь-нибудь систематически очертить эту теорию в рамках какой-то определенной, нелингвистической дисциплины. И это судьба не только бахтинского мышления, которое в полемике с западным "абстрактным объективизмом" выходит за пределы научности вообще, но, возможно, и всякой гуманитарной дисциплины, которая, врастая в русский язык, теряет контуры своей дисциплинарности, становится вольным кочевьем понятий.

            Кстати, научный стиль самого М. Бахтина хорошо иллюстрирует его собственные идеи о высказывании. Как замечает крупнейшая истолковательница и переводчица Бахтина в англоязычном мире Кэрол Эмерсон, сам Бахтин пишет "высказываниями, а не предложениями",  и отсюда — огромный труд передачи Бахтина на английском языке, который требует гораздо более грамматически и композиционно расчлененных форм выражения. "Это не тот род прозы, который находит себе готовое воплощение в английском языке. А значит, читатели и переводчики склонны подходить к ней без должного внимания, вплоть до возможных предложений отредактировать, упростить или сжать бахтинские тексты". [7]

            Упростить и сжать... Дело в том, что в бахтинских текстах на протяжении многих страниц варьируется одна и та же мысль, повторяется во все новых словосочетаниях и терминах. На наш слух это звучит очень хорошо, поскольку в русской речи воспринимается ее коммуникативная заразительность, энергия высказывания, напористое умножение вариаций одного смысла, разбросанных по всему пространству книги или статьи.

            И наоборот, сходные, почти тождественные мысли у Бахтина разделяются большими промежутками:  разговор переходит на  другие темы — потом возвращается к прежним. Да и сам Бахтин отмечал: "Моя любовь к вариациям и к многообразию терминов к одному явлению. Множественность ракурсов. Сближение с далеким без указания посредствующих звеньев". [8] Русской мысли свойственна такая развинченность дискурсивного стержня, который вращается и сгибается в разных направлениях, не выпрямлен в сторону  временной и логической последовательности. ""...Точки и запятые  больше служат знаками интонации, чем  ранжируют иерархически  части предложения или сигнализируют его окончание. Бахтинские предложения фактически имеют конгениальную [его собственным идеям]  бесформенность голоса, который может прерваться в любой момент." [9]

 Русский язык любит синонимические повторы, наслаждаясь тем, как одно и то же может по-разному выражаться. На этом основан и фольклорный распев-повтор словесных формул, и язык церковных служб, где один и тот же молитвенный смысл предстает в многочисленных метафорических переложениях.  Православные службы сложились, разумеется, в недрах греческого — великого философского языка, языка Платона и Аристотеля. Но философия начала говорила по-гречески почти за тысячу лет до  возникновения византийских церковных канонов, тогда как русский письменный и литературный язык сам сложился внутри этих канонов и, соответственно, испытал решающее воздействие эстетики заклинания и повтора.       

Знаменательно, что Кэрол Эмерсон защищает Бахтина от непонимания англоязычных читателей аргументами, взятыми у самого Бахтина: "По поводу склонности к повторам, Бахтин сам свой лучший советчик. Все его понимание слова и специфики высказывания ставит под сомнение само понятие повтора. Ничто не возвращается, одно и то же слово  может накапливать, усиливать, даже пародировать то, что ему предшествовало, но оно не может быть тем же самым словом, если оно стоит в другом месте".[10]

Этим  широким аргументом  можно оправдать как узорчатую, орнаментальную речь самой изысканной выделки, так, при желании, и беспредметное многословие, хождение мысли по кругу. Важно то, что перед нами столь радикальная разница языковых культур и интуиций, что для оправдания одной из них в глазах другой приходится брать теоретически аргументы от той же самой культуры, подлежащей оправданию, т.е. судить ее по закону, ею над собой признанному. Да и сам Бахтин отмечает: "Моя любовь к вариациям и к многообразию терминов к одному явлению. Множественность ракурсов. Сближение с далеким без указания посредствующих звеньев". [11]

Английскому интеллектуальному слуху воспринимать такой наворот вариаций и терминов чрезвычайно утомительно. Этот слух ищет предельно ясной, единократно выраженной информации, и если на 10-ой странице повторяется в новых выражениях то, что уже сказано на 5-ой, он отключается, перестает воспринимать и уважать источник речи.  Строй русской мысли — вращательный, английской — поступательный. Русское слово более магично, заклинательно и потому склонно к повтору. Английское слово более информативно, сообщательно и потому избегает повторов.  

                                 Определение Софии. Невыразимое или невыразительное?

            С точки зрения английского языка бахтинские тексты  весьма многословны — при том, что они представляется нам чудом ясности и сжатости на фоне гораздо более размытой и многословной традиции русской метафизической прозы: И. Киреевский, А. Хомяков, Н. Федоров, П. Флоренский, С. Булгаков, С. Франк... Вот какие мыслители составляют подлинный кошмар для английского переводчика: мысль тянется страницами, главами, но вычленить ее концептуальное ядро и проследить ступенчатое развитие, расчленить на логически связанные пропозиции, артикулировать как ABC или 1) 2) 3) (чему настойчиво учат в американских школах), —  крайне затруднительно. Любое  summary обернется невнятицей или скопищем общих мест. Казалось бы,  темное, замысловатое — это  противоположность самоочевидному, избитому. Но именно такова почти вся русская мысль в англоязычном восприятии.  Она неприлично запутанна, изощрена, но когда ее распутываешь, то не находишь почти ничего, кроме выспренних банальностей. Пушкин в переводе на английский удручающе банален, но по крайней мере ясен, а вот его философские соотечественники словно сговорились "вешать лапшу" на  английские уши.

            Одно из главных направлений русской философии, общепризнанный знак ее своеобычия — софиология. Но что такое София у русских мыслителей, даже у яснейшего из них, Владимира Соловьева, остается непонятным для внешнего мира. То это мировая душа, то идеальное человечество, то вечная женственность — набор равно отвлеченных и неясно соотнесенных характеристик.  Павел Флоренский, в своем единственном завершенном большом философском труде "Столп и утверждение истины", посвящает Софии одну из глав — 80 страниц. Вот как впервые вводится — определяется — предмет в начале главы (но не раньше пяти страниц лирического вступления и общеметафизической настройки):   

"София есть Великий Корень цело-купной твари [...т. e. всецелостная тварь, а не просто вся], которым тварь уходит во внутри-Троичную жизнь и через который она получает себе Жизнь Вечную от Единого Источника Жизни; София есть перво-зданное естество твари, творческая Любовь Божия, "которая излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам" (Рим., 5:6); поэтому-то истинным Я обоженного, "сердцем" его является именно Любовь Божия, подобно как и Сущность Божества — внутри-Троичная Любовь. Ведь все — лишь постольку истинно существует, поскольку приобщается Божества-Любви, Источника бытия и истины.... В отношении к твари София есть Ангел-Хранитель твари, Идеальная личность мира. Образующий разум в отношении к твари, она — образуемое содержание Бога-Разума, "психическое содержание" Его, вечно творимое Отцом через Сына и завершаемое в Духе Святом: Бог мыслит вещами... "[12]

             Здесь на совершенно ином уровне  мы видим то же, что и в статье из "Огонька": предмет мысли многократно прокручивается через ряд уподоблений, которые концептуально почти ничего к этому предмету не добавляют, а напротив, постепенно размывают его, уводят от всякой конкретности. София -это корень целокупной твари; естество  твари; Любовь Божия; Источник бытия и истины; Ангел-Хранитель твари; Идеальная личность мира; "психическое содержание" Бога-Разума... Сами по себе понятия, которые привлекаются для определения Софии, достаточно общи и отвлеченны, но приравниваясь друг другу, они образуют столь широкое, всеобъемлющее понятие  — собственно, "Софию" — содержательность которого стремится к абсолютному нулю. Просто-напросто уравнять, через запятую, естество твари с Любовью Божией, корень твари с источником бытия и истины — значит стереть всякую определенность этих понятий и заведомо отменить ту работу расчленяющей мысли, которая в точке каждого из этих определений должна была бы только начаться.  Если София — "корень" твари, то чем он отличается от ствола и кроны? Если "Любовь Божия", то чем она отличается от "Бога-Разума"?  Чем "корень целокупной твари" отличается от "перво-зданного естества твари"?  Если же это все одно и то же, то и говорить не о чем, и определять нечего — достаточно мистического созерцания, типа брахманической медитации, где все становится Одним, а Одно — всем, и тогда все равно, как это называть:  "Брахман", или "Ом", или "София".

            Наконец, в заключение главы, подводя итог многостраничному рассуждению,  Флоренский дает последнее определение Софии:      "София, — эта истинная Тварь или тварь в Истине — является предварительно как намек на преображенный, одухотворенный мир, как незримое для других явление горнего в дольнем".[13]

            Такое суждение вполне могло бы появиться и на 70 страниц раньше, поскольку оно столь же предварительно и туманно, как и ранее приведенные. Сама перестановка слов: "истинная Тварь или тварь в Истине" — показывает, что  порядок здесь безразличен, что главное — это заглавные буквы у слов, а как они сочетаются, несущественно  для Софии. "Явление горнего в дольнем" — но ведь это можно сказать в разной степени и про Богочеловека, и про Дух Святой, и про символ, красоту,  любовь, истину...  В чем же тут особость Софии? Замысловатость в подборе совершенно разных определений  — тут  и "ангел-хранитель", и "корень твари", и "любовь Божия", и  "преображенный мир", и "горнее в дольнем" — столь же  ошарашивает иноязычного читателя поначалу, как в конце концов удручает своей абстрактной беспредметностью.  Чрезвычайно пестрый и широкий подбор многих определяющих — и скудное содержание самого определения. Очень может быть, что понятие Софии вообще невыразимо — но зачем же  делать его столь невыразительным?  Итог этому нагнетанию понятий можно подвести такой: немотствующее многословие.

                                    Где наши афористы?

            Возможно, по этой же причине русский язык не стяжал себе лавров и в жанре афористики, где царствуют романские и германские языки. Афоризм требует законченности, единственных слов в единственном порядке.  Свободный порядок слов намекает на устность, напевность, незастылость, некоторую даже неписьменность языка. Недаром именно  в русской литературе — у Н. Гоголя, Н. Лескова — сложился сказ, литературное воспроизведение форм устной речи. Даже само слово "сказ" на европейские языки не переводится, а транскрибируется "skaz", настолько эта "устная письменность" — своеобразно русское явление. В русском языке много устности, интонационной свободы, слова легко переставляются, как будто зависят от собеседника, от мимолетных обстоятельств речи, а не ложатся навечно в бумагу. Для афоризма нужны твердо на своем месте стоящие слова, у которых не может быть поправки, перестановки или продолжения, а русская речь именно что любит себя поправлять, переиначивать.  Русские говорят, все время оговариваясь, "как бы" деконструируя сказанное.

            "Мысль изреченная есть ложь" — написал поэт Ф.И. Тютчев. Это едва ли не самое известное русское изречение  настаивает как раз на ложности самих изрекаемых мыслей.  В русской литературе нет ни одного значительного автора-афориста, который целенаправленно работал бы в этом жанре. Нет русских Ларошфуко и Лихтенбергов, Паскалей и Уайльдов. Единственный их русский соперник — Козьма Прутков, который выворачивает жанр афоризма наизнанку, демонстрируя глупость так называемой мудрости,  напыщенную бессодержательность ее величественно-застывших форм. "Нельзя объять необъятное". "Смотри в корень". Афористическая форма здесь берется как материал для игры и саморазоблачительной тавтологии. Изречение  как бы заведомо подсмеивается над своей изреченностью.  Таковы Козьма Прутков, Эмиль Кроткий и их последователи, эстрадные авторы, включая Михаила Жванецкого. Самый выдающийся афорист славянского мира, Ежи Лец, тоже подсмеивался, выкрутасничал, как бы пародировал величественность своего жанра, столь излюбленного  тоталитарным обществом.       

Кстати, тоталитарная идеология отчаянно нуждается в афоризмах и старается извлечь их из любого годного текста, обрубив корни и веточки  и остругав до гладкого хлыстика. "Че-ло-век! Это — великолепно! Это  звучит... гордо!" —  даже  Горький, большой любитель афоризмов, пытался как-то оживить речь своего персонажа (Сатина в пьесе "На дне"), черточками и запинкой-многоточием придать ей разговорность, но идеология отсекала эти сказовые "живинки" и вырубила просто и кратко: "Человек — это звучит гордо".

Русской речи, чтобы совершить прыжок, требуется большой разгон. Она долго разогревается, бормочет, шепелявит, спрашивает, сомневается, дразнится, несет несусветное, прежде чем дерзнуть и ИЗРЕЧЬ. Почти все так называемые "изречения" русских авторов взяты из больших текстов, т.е. вынуты из контекста, где они вписаны в конкретную речевую ситуацию, а не возвышаются  над ней, как монументальные "вечные слова".   Из пьес Грибоедова, Чехова и Горького, из романов Достоевского, из стихов и статей Пушкина, из стихов Маяковского и Пастернака, из прозы Платонова, Булгакова и Вен. Ерофеева, из политической риторики В. Ленина.

            Вот, например, одно из самых знаменитых русских изречений — "Красота спасет мир" Ф. Достоевского. Но сам Достоевский от себя ничего подобного не провозглашал. И даже его герой князь Мышкин (в романе "Идиот"), которому обычно приписывается это высказывание, сам его не произносит.  Оно именно приписывается ему в романе другим персонажем, Ипполитом,  причем со слов третьего персонажа, Коли. И даже в такой  косвенной форме этого утверждения нет — есть только вопрос. Вот этот отрывок из третьей части романа.

Ипполит:  "Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасет "красота"?      Господа, — закричал он громко всем, — князь утверждает, что      мир спасет красота! А я утверждаю, что у него оттого такие      игривые мысли, что он теперь влюблен. Господа, князь влюблен;      давеча, только что он вошел, я в этом убедился. Не краснейте,      князь, мне вас жалко станет. Какая красота спасет мир? Мне      это Коля пересказал..."

Как видим, то, что стало афоризмом, здесь выступает как пересказ пересказа, плывет и качается на волнах диалогической речи. Никогда Достоевский не изрекал "красота спасет мир" и, скорее всего, сам поморщился бы от столь великолепной сентенции.

                                               Семантическая шкала языков

По терминологии Василия Налимова, на семантической шкале языков русский язык окажется на полюсе мягкости, наряду с языком дзена и абстрактной живописи.[14] Любое понятие русский язык превращает во что-то виртуальное, слегка фантастическое. В нем больше возможностей, чем реальности, больше намека, чем значения, больше угадки, чем знания, больше домысла, чем осмысления. Это бескостный язык, сплошь из мяса и слюны. Но этим русский язык оказывается вхож в область семантической размытости, куда вхожи и другие "безъязыкие" языки, например, сновидений, медитаций, элементарных частиц, обнаруживающих волновые свойства. Как заметил еще Владимир Набоков, "телодвижения, ужимки, ландшафты, томление деревьев, запахи, дожди, тающие и переливчатые оттенки природы... выходит по-русски не хуже , если не лучше, чем по-английски..."[15] Все здесь перечисленное отличается зыбкостью, текучестью.  Может быть, в каком-то отдаленном будущем, когда многовариантность и расплывчатость станут важными и определяющими свойствами коммуникационно переработанной реальности, русский язык, к тому времени морфологически упрощенный, а лексически обогащенный, станет одним из главных языков виртуального мира. Ведь перебалтывание смеси в пробирке — тоже полезное занятие, если при этом образуется новое вещество.

Человек, мыслящий по-русски, всегда чувствовал себя гадким утенком среди настоящих мыслителей — таких, как Аристотель, Декарт, Спиноза, Лейбниц, Гегель,  Гуссерль, Хайдеггер. Они строили свои системы философии и методы философствования, а русский мыслитель шатался между ними, вытягивал яркие ниточки из той или другой ткани и заново сплетал обрывки. Куражился, заносился — но в общем-то тосковал, поскольку ему негде было преклонить главу. То, что делали русские мыслители, — это была не философия, не лингвистика, не какая-либо вообще наука, а создание мыслительной среды — среды обитания для разных умов, где они могут сообщаться между собой, находить общие темы и вопросы... Русские мыслители писали друг другу письма, т.е., в полном соответствии с бахтинской теорией, строили не предложения, а высказывания.

Именно такой тип размыто-коммуникативной деятельности языка может оказаться продуктивным в будущем. Философские системы прошлого сейчас напоминают одинокие великолепные замки, торчащие на поверхности пустыни. Вот там возвышается крепость Декарта. Вот обнесенный рвом замок Канта. Вот циклопическое сооружение Гегеля. Строили отдельные здания, изящные, величественные, — или же разрушали одни здания, чтобы на их месте возвести другие, более прочные, современные.

Но сейчас изменился сам тип архитектурного сознания в философии, сама архитектоника мышления. Уже нельзя строить отдельные здания (системы) — нужно создавать среду обитания, логические объемы и переходы, которые часто остаются незамеченными, потому что мы живем в них, как горожанин — в многоплановой, волнисто-континуальной искусственной среде. Здания, построенные раньше, не утрачивают своего значения, но они содиняются тысячами переходов, подвесных мостов, многоуровневых эстакад и развязок — и уже не выглядят столь пугающе одинокими и величественными, как раньше, когда они возвышались в голой степи.

 Русский язык плохо приспособлен для сооружения отдельных зданий мысли. Ему недостает точности и однозначности. Он постоянно уклоняется от прямой сути,  куролесит, колобродит, несет околесицу. Русский может далеко завести — и незаметно привести обратно, в нем много круговых петель.  Это язык кривых пространств, язык не Евклида, а Лобачевского, язык отступлений, а не сухого и точного пересказа. По-русски всегда получается немножко вранье, а уж от народа ли у языка такой характер, или у народа  от языка — Бог весть. Так или иначе, русский язык в создании мыслительной среды, с ее расплывающейся предметностью, может оказаться вполне подходящим инструментом — лекалом, по которому вычерчиваются кривые. Но ведь и мыслительнаясреда, в отличие от мыслительных сооружений, подчиняется не строгости отвеса и геометрии кирпично-табличной кладки, а мерилам широты и распахнутости. Русский язык меньше рассекает и больше гладит и шарит в пространстве, движется ощупью, руководится не зрительной, а осязательной интуицией. Все его семантические поля и ореолы чрезвычайно размыты, и порой для того, чтобы понять, что имел в виду русский мыслитель, нужно заглянуть в английский перевод, сделанный хорошим специалистом. Сошлюсь на свидетельство писателя Андрея Битова: "Я проверял: мои мысли по-английски становятся короче и яснее, а когда я попробовал сам перевести понравившуюся мне английскую мысль (кажется, Локка) на русский, у меня получилось вдвое длинней и непонятней".[16]

На первом этапе строительства Сети как технического сооружения безусловное первенство принадлежит английскому, потому что это язык мореплавателей, и не случайно первый массовый сетеход (браузер) назывался "Навигатором". Строить корабли — этому русские учились у англичан и голландцев, как впрочем, и многому другому. С самого начала весь технический словарь сети — английский. Но когда этот этап сооружения Здания подойдет к определенной точке и начнется плавание по сети, этакое вселенское кочевье умов — тогда и русский может оказаться не последним наречьем кочевого самосознания. На нем можно далеко кричать, так что звуки тают в воздухе и расходятся долгим раскатистым эхом. Русские песни протяжны — и это свойство может когда-нибудь пригодиться для создания размытых полей сознания, где английскому языку будет не хватать именно протяжности, раскатистости,  тягучести...

    Но это все лингвистические мечтания. А пока что необходимо всерьез озаботиться логическими качествами российского дискурса, сделать его более внятным для мира, более конвертируемым в другие языки. Мера общественной свободы — это, в частности, и мера развития публичной речи, которая в тоталитарных и авторитарных обществах подменяется командой,  привычкой обходиться "без рассуждений". Отказ государственных деятелей от публичных дискуссий  — зловещий симптом недоверия к силе мысли и убеждения. Этот страх свободной мысли проникает в подсознание общества и делает его косноязычным, словесно и интеллектуально беспомощным. Развитая логика европейских языков — это в огромной степени результат многовековых навыков свободной публичной речи. Ясная связь понятий, последовательное развитие мысли  — все это было для европейцев не только интеллектуальной добродетелью, но и залогом жизненного успеха и двигателем общественного прогресса. Судьба русского языка и его восприятие в мире во многом зависят от того, насколько его мыслительный строй  будет определяться свободным развитием и доказательной силой публичной речи.

Примечания

[1] Из наброска заметки "О причинах, замедливших ход нашей словесности", 1824. http://feb-web.ru/feb/pushkin/texts/push17/vol11/y11-021-.htm

[2] Огонек. Новый этап истории. Тексты выбрала Мария Лекич. Lincolnwood (Illinois). National Textbook company, 1994, С. 3-4.

[3] М. М. Бахтин. Проблема речевых жанров, в его кн. Эстетика словесного творчества, М., Искусство, 1979, С. 263.

[4] Там же, с. 361, 363.

[5] Валентин Волошинов. Марксизм и философия языка, в его кн. Философия и социология гуманитарных наук, СПб., Аста-Пресс, 1995. Номера страниц указаны в цитируемом тексте.

[6] Roman Jakobson. Language in Literature. Ed. by Krystyna Pomorska and Stephen rudy. Cambridge (MA), London: The Belknap Press of harvard University Press, p. 67.

[7] Caryl Emerson. Editor's Preface, in Mikhail Bakhtin. Problems of Dostoevsky's Poetics, ed. and transl. by Caryl Emerson. Minneapolis: U. of Minnesota Press, 1984, p. XXXIV.

[8] М. М. Бахтин. Эстетика словесного творчества, М., Искусство, 1979, С. 361.

[9] Caryl Emerson,  цит. изд.,  p. XXXIV.

[10] Caryl Emerson,  цит. изд., p. XXXY.

[11] М. М. Бахтин. Эстетика словесного творчества, М., Искусство, 1979, с. 361.

[12] 6. П. А. Флоренский. [Соб. соч.], т. 1, Столп и утверждение истины. М., изд. "Правда", 1990, С. 326.

[13] П. А. Флоренский, цит. изд., С. 391.

[14] Василий Налимов. Вероятностная модель языка. М., 1979.

[15] Постскриптум к русскому изданию "Лолиты" (1965).  http://gibrid.ru/lolita/posl-ru.htm

[16] Интервью А. Г. Битова журналисту НЖ В. И. Нузову. "Новый журнал" (Нью Йорк), 9. 2015. http://www.newreviewinc.com/?p=2521

Комментировать Всего 49 комментариев
Заметки на полях

он может мыслить только художественно – Да.

Русский язык переводит не только с других языков, но и с самого себя. – Ой, как хорошо!

идеологизации (я бы сказал, КОЦЕПТУАЛИЗАЦИИ – по сути) и карнавализации (по форме) языка – На Театре это сплав Станиславского с Мейерхольдом (Школа ВП). И я скорее Якобсон, поэтому далее Бахтин неинтересен.

В русской литературе нет ни одного значительного автора-афориста, который целенаправленно работал бы в этом жанре – Поработаем.

сам поморщился бы от столь великолепной сентенции – Да-да. Мысль должна быть несколько шероховатой на ощупь…

Дальше - много слов… Впрочем, спасибо, Михаил.

"Отказ государственных деятелей от публичных дискуссий  — зловещий симптом недоверия к силе мысли и убеждения. "

Мне казалось, Миша, что это знак противоположного направления. Путин отказался от публичных дискуссий, зная, что проиграет именно здравому смыслу оппонента, отчетливо и убедительно выраженному.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

У правителей — страх перед силой мысли  и свободой речи, а в обществе — недоверие к ним (если оно этих правителей поддерживает). 

Тот факт, что правители вынуждены прибегать к запугиванию общества, показывает, что дело здесь уже не в недоверии общества к силе мысли, а в раскручивающейся воронке страха. 

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

У общества нет выбора: его запутали, запугали, и убедили в том, что "публичными дискуссиями" занимаются пустобрёхи, в то самое время, как "эффективные менеджеры" без лишних слов делают большие дела.

Кроме того, у нашего общества давным - давно и не было никого, кто владел бы "силой мысли и свободой речи", и демонстрировал бы их на всю страну, так что у нас нет и привычки к "публичным дискуссиям".

В "поддержке" наши власти нуждаются только на выборах, к которым обычно подгадывают всякие мероприятия, эту поддержку обеспечивающие.

Сергей, на мой взгляд, в России есть люди, наделенные большим даром публичной речи. Такими были Старовойтова и Немцов, а сейчас — Навальный, Д. Быков. Но одних убивают, других не пускают на гопканалы...  

Эту реплику поддерживают: Дмитрий Маларёв, Сергей Мурашов

Ну так то-то же и оно: общество не видит этих людей на телеэкране, значит, их нет.

Читать это очень грустно. Не будучи специалистом, я, конечно, не могу вполне аргументированно спорить, но все же позволю высказать кое какие замечания. 

На русском языке были написаны кристально ясные естественно научные труды. Русский язык не помешал нашим генетикам, физикам, инженерам ясно мыслить и ясно излагать свои мысли. 

"...С тех пор [с Пушкина] прошло почти  двести лет,  философия и общественные науки много изъяснялись по-русски, но нельзя сказать, что достигли большой ясности в глазах окружающего мира. "

А с миром то что за эти 200 лет происходило? Он что, шел по восходящей от Канта, Гете, Шеллинга, Гегеля к каким таким зияющим высотам? 

 Я тут, конечно, профан, но, читая Соловьева или того же Франка я не могу пожаловаться на путаность изложения. Даже и в стихах умудрялись писать очень ясно, возьми хоть оду "Бог" Державина, "Не тем, Господь, Ты мне непостижим..." Фета. Напротив, читая западных философов типа Дерриды, Фуко, Фейерабенда, Лакана и пр., я просто физически ощущаю лживость и изворотливость их мысли.  

Бесконечное злоупотребление терминами, взятыми без всякого понимания их смысла из других дисциплин, указывает на то, что они хотели произвести впечатление на читателя,  грубо говоря, запудривая ему мозги. И надо сказать, Миша, ученые заметили это и подняли всю эту философию на смех.

Конечно, Гегеля не могу даже в мыслях обвинить в жульничестве, но ясностью изложения он тоже не грешил ("Моя философоя не может быть изложена ни кратко, ни по французски"). 

Так что не в языке тут дело, Миша, я в ясности мышления и ЧЕСТНОСТИ.

"В переводе на русский язык все расплывается, как будто на вощеной бумаге, все видится как бы сквозь туман или тусклое стекло." Миша, пощади! 

"По-русски всегда получается немножко вранье, а уж от народа ли у языка такой характер, или у народа  от языка — Бог весть." Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива! Не в языке тут дело, а в том, кто говорит. И по французки и по английски получится не хуже, если человек отказался от истины, как понятия, если для него стоит только вопрос о власти, то он будет изъясняться туманно на любом языке. Тому, кто хочет добиться правды, тоже любой язык сгодится. 

Эту реплику поддерживают: Дмитрий Маларёв, Сергей Мурашов, Андрей Занин

Думаю, Алеша, что ты прав в первом приближении, а во втором приближении и мишины слова имеют смысл. Русский философский язык, только начав развитие, почти сразу же и оказался под запретом, и надолго, так что многие понятия в нем оказались неразвиты или искажены. Приведу пример, чтобы не быть голословным. Есть такой почтенный философский термин contingent, означающий противоположность necessary, неизбежному. По русски это слово переводится обычно словом "случайный". В итоге получается полный бред, типа "Божественный план творения был случайным"!!! Я долго спотыкался о подобный ужас в переводах европейской философской классики, пока не понял, что это на самом деле означает "Божественный план творения не был задан никакой предшествовавшей ему необходимостью", что и заложено в слове contingent. А как это по русски одним словом выразить, я не знаю. Варианты есть, но ни один мне не нравится.

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff

Алеша, конечно нельзя забывать о том, через какие страшные годы прошла Россия, и в какой  дыре она до сих пор находится. Но, к огромному сожалению, Запад тоже не на подъеме. Одна популярность Маркса в американских университетах есть неплохой симптом того, в какой состоянии тут находятся гуманитарные дисциплины. И это только верхушка айсберга.

Contingent - обусловленный? "Божественный план творения не был ничем заранее обусловлен"?

Западу есть что вспомнить и на что опереться в своих языковых багажах. У России философский языковой багаж слабее. 

Божественный план творения был contingent, то есть не был задан никакой внешней необходимостью. В становлении новоевропейской физики это убеждение сыграло громадную роль: чтобы понимать мир, надо наблюдать его, ибо он в принципе невыводим из общих идей разума. Случай тоже невыводим из закона, но есть еще и третье, свободная воля. Contingent в этом контексте отсылает к свободной воле Творца, а не к слепому случаю, разумеется, а вообще может означать как одно, так и другое.  

Конечно, Западу есть что вспомнить. 

Приведу еще ряд примеров. Русскому слову “исследовать” соответствуют по крайней мере четыре английских (investigate, examine, research, explore). Как проделать тонкую и общественно необходимую работу мысли, сказавшуюся в лексической разбивке этих слов. Два языка — как два решета с разным размером ячеек. Английский — мелкое сито, он все на себе держит, различает тончайшие оттенки. Вот хотя бы слово “оттенок”: по-английски это и shade, и tint, и hue, и touch. Сознание, которое уже подготовлено языком к разграничению определенных понятий, начинает с более высокого уровня концептуальной деятельности, чем сознание, где они слились в одном слове. Конечно, есть и такие тематические зоны, где русский язык проводит больше разграничений, чем английский (truth — правда, истина; blue — синий, голубой), но, как правило, соотношение обратное. И в самом деле, можно ли сравнивать: в английском по крайней мере 750 тысяч слов —  в русском 150 тысяч (а если без лексикографических приписок, то не более 100)!

Не по этой ли причине никак не удается составить удобный в пользовании тезаурус русского языка, подобный англоязычному Тезаурусу Роже (Roget), существующему во множестве версий (полные, сокращенные, университетские, школьные, для офиса, для дома...)? Для тезауруса, разбивающего словарный запас языка на множество тематических категорий и рубрик, существенно, чтобы одна идея выражалась рядом близких по смыслу, семантически или ассоциативно связанных слов. В русском языке  не набирается такого числа слов, чтобы образовывать эти ряды; на каждую тему или идею (с редкими исключениями) приходится одно-два-три слова. Порой создается впечатление, что русский язык прикладывает тыльную сторону ладони к тем же предметам, которые английский досконально ощупывает кончиками пальцев. Ощущение мира более смутное, общее, расплывчатое, чем в английском. Вот о чем нужно бить тревогу: насколько русский язык в нынешнем своем состоянии позволяет производить работу мысли, необходимую для полноценного включения в ноосферу XXI века, для творческого взаимодействия с другими языками. Не только брать, но и давать, вносить, обогащать другие языки.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Подробнее о лексикографических приписках в словарях русского яыка (советского и постсоветского периодов) можно прочитать здесь: Русский язык в свете творческой филологии.

Алеша, вряд ли ты будешь отрицать, чти величие древнегреческой и немецкой философской мысли во многом обословлено строением ее языка. Об этом, кстати, писали не только Сепир и Уорф, но и хорватский мыслитель Юрий Крижанич, проведший 16 лет в сибирской ссылке. 15-ый век!  "Совершенство языка - самое необходимое орудие мудрости и едва ли не главный ее признак. Чем лучше язык какого-либо народа, тем успешнее и удачнее занимается он ремеслами и разными искусствами и промыслами". Юрий Крижанич (1618 - 1683), Политика. М. Новый свет, 1997, С. 151.

Ну, что ж, пиши на древнегреческом или, на худой конец, на немецком.

Я предпочту писать на русском (или на худой конец на английском). Но при этом создавать новые понятия, термины и грамматические структуры, которые расширяли бы философские возможности языка. Собственно, этим и занимаюсь уже лет 30. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Алексей Буров

Миша, очень тебе благодарен за твое мощное словотворчество и побуждение к оному твоих читателей, включая и твоего покорного слугу. Спасибо, дорогой!

Уважаемый Михаил, спасибо за постановку темы. Это, наверное, лучшее, что есть на Снобе: наталкиваться на неожиданные повороты вроде бы знакомых, не раз обсуждавшихся тем. Не со всем согласен, но - да: целые куски Бахтина проскакивал по диагонали, добираясь до сути. И Чехов порой кажется не вполне русским писателем. Не говоря о Набокове. О философских же книгах на русском и вовсе не берусь судить - скуден мой багаж. Но все же: если в чем-то заметен ущерб, всегда стоит поискать, где он компенсирован достоинством?

Про неполноценность русской афористики буду, конечно, думать. Но с ходу, в качестве аргумента - а культура анекдота? Да еще, как правило, категорически непереводимого!

Невозможность ясно (однозначно) выразить мысль вынуждает забуриваться вглубь, пробиваясь к подсознанию - через звук, интонацию. Такова лучшая наша поэзия.

Еще один боковой отнорок: а школа перевода? Ведь блестящие образцы, и насчет того, что "получше оригинала" порой получалось - не вполне шутка...  

Уважаемый Дмитрий, я не отрицаю достоинств русского языка, которому посвятил посвятил всю жизнь — и как предмету изучения, и как средству выражения. Но в отношении философии, отвлеченной мысли — здесь  русский язык выражается неповоротливо, грoмоздит самоповторы. Процитирую вторую часть сравнения двух языков у Набокова (первая — в тексте):

"...Столь свойственные английскому тонкие недоговоренности, поэзия мысли, мгновенная перекличка между отвлеченнейшими понятиями, роение односложных эпитетов - все это, а также все относящееся к технике, модам, спорту, естественным наукам и противоестественным страстям - становится по-русски топорным, многословным и часто отвратительным в смысле стиля и ритма". 

Это говорит Набоков, корифей русско-английского двуязычия.

Что касается поэзии и юмора (анекдота), на которые Вы ссылаетесь, то нельзя оспаривать их высокого развития в русском языке, но они вообще трудно переводимы с любого языка на иностранный. 

О русской школе перевода. Она по-своему замечательна, поскольку многие выдающиеся поэты, прежде всего, Пастернак, были вынуждены зарабатывать на жизнь именно переводом в силу идеологического давления, если не запрета на их оригинальное творчество. Но, к сожалению, русский язык мало развивался в 20м веке лексически и стилистически, поэтому даже блестящие переводчики, например, В. Левик, переводили поэтов разных стран и эпох на одно лицо. Шекспира, Петрарку, Гете, Гейне, Бодлера в его переводах бывает трудно различить, поскольку он пользовался в основном слогом рус. классической поэзии 19 в. И стандартные переводы зарубежной классики на русский не обновляются десятилетиями (Диккенс, Байрон и тд. выпускаются все время в одних и тех же переводах).

А знаете, как обстоит дело в английском языке? Там примерно каждые десять лет появляются новые переводы Пушкина, Толстого, Достоевского. Потому что английский язык живет, развивается и предоставляет все новые лексико-стилевые средства для перевода классики. Я знаю по крайней мере 10 переводов "Евгения Онегина" на английский, с полным соблюдением онегинской строфы и всех формальных особенностей пушк. стиха. Половина из них — абсолютно блестящие, невероятные по изобретательности. Вам известны 10 разных переводов байроновского "Дон Жуана"? Остается  одна Т. Гнедич.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Алексей Буров

Да, русский очень отстал за годы советчины, многих слов недостает при переводе философских текстов. Я уже приводил пример с "contingent", которое не знаю, как перевести. Вот еще один пример: 

"in a deeper sense Marx was not really a scholar and not a scientist at all. He was not interested in finding the truth but in proclaiming it." (P. Johnson)

И как же здесь перевести слово "scholar"? Нет в русском этого понятия. Знаток, эксперт, гуманитарий, филолог — всё не то. Учёный? Исследователь? Но ведь и scientist — учёный, исследователь. В английском есть разница между scholar и scientist, а передать ee на русский нечем.

Надо придумывать свои слова или заимствовать чужие. Но вот что мне делать с contingent и scholar — ума не приложу. Внести в русский текст контингентный и схолар/савант? Лучших идей пока нет.

Да, интересно. Помню, покойный Аверинцев посвятил целую статью тому, что в русском не различаются понятия clemency и misericordia, и то и другое переводится, как "милосердие", в то время, как первое есть политический акт властителя, сознательно ограничивающего свою власть, а второе связано с проявлением чувства жалости. 

Про scholar - scientist таже история: не было традиций университетов. Scholar - университетский профессор, который даже не обязательно производит что то оригинальное. 

Contingent - обусловленный. 

Слово "contingent" имеет несколько значений; его философский смысл довольно специфичен и отличается от приведенного тобой, тоже имеющегося, но иного значения, Алеша.

Contingent (PHILOSOPHY): true by virtue of the way things in fact are and not by logical necessity."that men are living creatures is a contingent fact"

Это философское понятие связано с проблемой свободы воли. Оно адресуется к тому, что не было обусловлено необходимостью, а явилось либо как свободный выбор субъекта, либо как случай. Если бы справедлив был деистический лапласовский детерминизм, то после сотворения мира в нем не осталось бы места для contingent facts.

В том и дело, Алеша, что обсуждение глубоких и трудных философских вопросов идет параллельно с созданием специального языка для этого, с особым значением слов. Если нет достаточно мощного философского дискурса, то не будет и нужных для него слов, филосфский язык будет скудным, слова будут аляповаты, с очень низкой разрешающей способностью.

Насчет contingent у меня пока нет лучшего варианта как простой его перенос, контингентный. Ну и scholar, знающий некую большую тему (не обязательно профессор универстета) я бы перевел сходно, схолар или сколер, а как еще? Например, he is a scholar of Spanish poetry. Но уже нелепо сказать he is a scholar of Spanish poetry of the last quater of XX century — слишком узкая тема, тут гораздо уместнее expert. 

Разумеется, порой для обсуждения не хватает понятий. Однако, я сторонник того, чтобы не вводить новых терминов, если это не совершенно необходимо. Существует опасность засорения текста специальными терминами, когда читататель теряет нить и не понимает, о чем речь. Этот прием специально использовался и используется постмодернистскими шарлатанами для того, чтобы прикрыть словестным покрывалом убожество мысли.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

В русском языке, Алеша, как обратил внимание Миша, число слов всемеро (!) меньше, чем в английском. Проблема его не в переизбытке слов, а в нищете и, как следствие, плохой разрешающей способности слов. Не засорения нам надо бояться, а ободрять друг друга в поиске новых слов, и самим думать в этом направлении. Очень я благодарен Мише Эпштейну за это великое дело, что он ведет. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Спасибо, Алеша. Хочу попутно заметить, что в "Проективном словаре гуманитарных наук" практически нет терминов/понятий, заимствованных из других языков. При этом для каждого заглавного  русского термина указан его английский эквивалент. Но для английского языка это слово так же ново, как и для русского. Язык не может развиваться, если он только "догоняет" другие, более богатые языки, он должен вносить нечто свое, во всяком случае, делать для этого все возможное или невозможное ("героический пессимизм"). 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров, Борис Цейтлин

В иврите подавляющее большинство инженерных и научных терминов образовано от родных корней. У русского, полагаю, на то возможностей больше - корнями он не беднее иврита, пожалуй, даже богаче.

В русском, по данным Словаря морфем, всего 4400 корней. А сколько в иврите?

Не знаю. Большинство корней состоит из 3-х согласных, всего согласных 22. Комбинаторику я забыл, а то бы сосчитал.

Засорять, конечно, не надо. Дело вообще не в терминах, а в понятиях, идеях. Наплодить терминов можно сколько угодно, а вот разработать  понятие и обосновать необходимость его введения в концептуальный аппарат данной дисциплины — очень сложно. Например, в истории и психологии нет понятий, обозначающих элементарные единицы данного дисциплинарного поля: "исторема", "психема". Термины придумать легко, поскольку есть суффис (eme) для  обозначения таких единиц: семема, лексема, мифема... А вот что, собственно, эти термины означают в применении к истории и психологии? Если ясного ответа на этот вопрос нет, незачем вводить термины. Это один из простых примеров, когда терминообразование не должно опережать смыслообразования.

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов, Алексей Буров

Совершенно верно. В физике и математике, как тебе, конечно, хорошо известно, есть множество специальных терминов. Они приживаются, когда без них невозможно обойтись. 

Что касается отсутствия понятий обозначающих элементарные единицы в истории и психологии, то это может быть связано с неприменимостью к ним атомистической теории. В физике ведь тоже "элементарные" частицы оказались не элементарны и древний атомизм сменился чем то намного более сложным. А в истории сразу видно, что из кусочков ее не составишь, даже и в самом приблизительном смысле.

Алеша, гуманитарные науки (включая историю и психологию) имеют иную модель дискретности — не атомистическую теорию, а структуру языка, которая, согласно классической теории Ф. де Соссюра, состоит из таких минимальных смыслоразличительных единиц, как фонема, морфема, лексема, фразема и т.п. Все это применимо, на мой взгляд, и к психологии, и к истории, притом, что в них, как и в языке, есть и континуальные, недробимые поля, о чем много писал. В. Налимов.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Поэтому я ввел в "Проективный словарь" понятия "исторемы" и "психемы" (конечно, нет гарантии, что они приживутся). 

Например, ПСИХЕМА  (psycheme) — элементарная единица психического.  Одним из проявлений психемы являются микроэмоции (microemotions) и другие мгновенные импульсы  чувств, аффектов, настроений, переживаний. Среди микроэмоций выделяются  "грустинка" (saddicle), "гневинка" (furicle), "смешинка" (laughicle), "сумасшедшинка" (maddicle), *счастица (happicle). Микрострах или микроодиночество случаются с человеком многократно в течение дня, когда, например, он опаздывает на службу, или  когда близкий не уделяет ему должного внимания. Психемы не обязательно  выражаются в поведении,  они фиксируются в основном интроспективно, как вспышки "виртуальных" эмоциональных частиц, быстро гаснущих и уступающих место другим.

Рассматривая дискретные психические состояния, своего рода "кванты" психического, *микропсихология объясняет, почему у некоторых людей, порой посредственных, возникают мгновенные вспышки изобретательности, необычных дарований; почему писатель, в целом заурядный, может оказаться автором одного шедевра.  Психология "потока"  (Михай Чиксентмихайи)   описывает творчество как длительное единение человека со своей деятельностью и ситуацией, состояние полной ментальной и эмоциональной включенности в то, что он делает. Однако несомненно, что в творческом процессе происходят мгновенные включения и выключения, которые по контрасту с "потоком" можно характеризовать как "брызги" или "вспышки", подчеркивая их дискретную природу (*креатема, *творчество). Психическое поле можно описать как *вакуум нестабильный, в котором происходит выброс виртуальных частиц, мгновенно возникающих и исчезающих. Изначальная концепция "демона" или "гения" (в греческой или римской мифологии) исходила из представления о "боге одного мгновения". Алексей Лосев характеризует демоническое как «мгновенно возникающую и мгновенно уходящую страшную роковую силу, которую нельзя назвать по имени, с которой нельзя вступить ни в какое общение. Внезапно нахлынув, она молниеносно производит какое-то действие и тут же бесследно исчезает".[1]  Лосев опирается на исследования немецкого филолога Германа Узенера (учителя Ницше),  согласно которому  греч. daimon — это «бог данного мгновения». [2]

Точно так же о любых микроэмоциях можно сказать, что это "счастье одного мгновения", "гнев одного мгновения" и т.п.  Микропсихология возвращается к изучению этих первоначальных квантов психического, освобождая его  от последующих наслоений, когда  оно срастается со своим носителем, опредмечивается и выступает уже не как импульс психической энергии, а как устойчивое свойство, атрибут характера или некая субстанция ("гениальность", "гневливость").

Два представления о  душевном процессе: как о сплошном "потоке"  и как о "брызгах", психических "всплесках", — могут рассматриваться в их дополнительности.  Этот дуализм дискретного-континуального, открытый квантовой физикой, где элементарные частицы выступают и как волны, обнаруживается и на других уровнях микромира.

[1] Мифы народов мира, в 2 тт., т. 1. М., Советская энциклопедия», 1980, с. 366.

[2] С. Кьеркегор тоже настаивал: «Демоническое — это внезапное». Болезнь к смерти, в его кн. Страх и трепет М., «Республика», 1993, с. 219. Связь «гения» и «мгновения» ощутима в стихотворении Пушкина «К***» («Я помню чудное мгновенье...»). 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Античный демонизм выражен в загадочном концепте "активного ума" Аристотеля (De Anima III, 5):

https://stanford.library.sydney.edu.au/archives/spr2017/entries/aristotle-psychology/active-mind.html 

«...мгновенно возникающую и мгновенно уходящую страшную роковую силу, которую нельзя назвать по имени, с которой нельзя вступить ни в какое общение. Внезапно нахлынув, она молниеносно производит какое-то действие и тут же бесследно исчезает". Если отложить на время "мгновенность", то "роковая сила, с которой нельзя вступить в общение" это то, на чем основаны и марсизм, и фрейдизм, и феминизм и whiteness. Везде присутствует роковая сила либо в форме производственных отношений, либо в форме бессознательного, либо закодированная в поле или расе.

Microagression?

Да, если рассматривать агрессию как психическое явление.

Поговорили с Левой насчет scholar. У этого слова есть синоним: man of letters. Человек письмен, тот кто знает многое, и продолжает узнавать, отдавая себя теме, а не используя ее ради чего-то своего. Поэтому Маркс, перелопачивавший изрядное количество книг, scholar'ом не был: он их изучал не ради познания их самих, но ради своих, весьма чуждых им, целей, беззастенчиво для того их искажая и перевирая. 

Среди русских авторов, выдающийся scholar — Зубов.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

"Man of letters" — по-русски это скорее "литератор" (в широком смысле). А scholar — ученый-гуманитарий, в отличие от scientist — естественника, представителя точных наук. На русском scholar выродилось в "школяр" :).

Миша, ученый-гуманитарий ведь может быть и всего лишь expert, не обязательно scholar. Последнее есть комплимент широты познания предмета. Историк естествознания может быть как экспертом в узкой области, так и scholar'ом, но является ли он гуманитарием? Ну да, есть еще и школяр, но это уже совсем далеко.  

Определение в Оксфордском словаре (наиболее авторитетном из англоязычных):

Scholar. A specialist in a particular branch of study, especially the humanities.

‘a Hebrew scholar’‘

a phrase borrowed from the Indian scholar Ananda Coomaraswamy’

Ряд словарей отмечают разницу между scholar и expert, которая тут отсутствует, Миша. Такого рода различия и составляют выразительную способность языка, наработку high resolution words.

Вот, кажется, решение: 

Scholar = человек письмён

Contingent (philosоphy) = непредзаданный, непредопределенный.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Русский язык велик и могуч...

Да, но не по определению, а по скрытым и не без труда открываемым возможностям.

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

The power of Russian language is contingent on the intellectual prowess of its users.

is contingent on the intellectual prowess of its scholars and men of letters :)

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Дорогой Миша, немного поспорив с тобой, лучше оценил твой труд. Разные языки действительно имеют разную разрешающую способность. Как справедливо сказал Галилей, "Природа говорит на языке математики" и, тут ничего не поделаешь, объяснить многие вещи человеку, не владеющему математикой, невероятно трудно, а то и просто невозможно. Я вспоминаю наш разговор насчет "многомирия", которое якобы постулируется квантовой механикой, который, на мой взгляд, не привел к взаимопониманию. Как ни странно тебе это покажется, ведущие физические журналы уже который год ведут войну с математикой, статьи со многими формулами оттесняются на задний план. Это связано с общим упадком образования в естественных науках, уходящим корнями в  упадок  образования в школах. Научная аудитория становится все более невежественной, а журналы не хотят терять читателей и т.д. и т.п. 

А вот другой пример:иврит, священный язык Библии. Сам я знаю на иврите лишь несколько десятков слов, специально учил, чтобы прочесть первые главы Писания, где говорится о сотворении мира. Мне говорили, что в иврите совершенно особая структура времен, которая совершенно теряется при переводе. А это, конечно, очень важно для понимания смысла. 

Еще раз спасибо и с Рождеством Христовым!

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Алексей Буров, Михаил Эпштейн