Все записи
МОЙ ВЫБОР 18:41  /  29.09.18

10001просмотр

О бессилии добра в русской литературе

+T -
Поделиться:

Что общего между сказкой о Василисе Прекрасной, "Шинелью" Гоголя, "Идиотом" Достоевского и "Мастером и Маргаритой" Булгакова?

Недавно я начал преподавать курс по этике и литературе в своем университете. По мере того, как курс переходил  от фольклора к литературе и от 19 в. к 20 в., обнаружилась неожиданная закономерность.  В русской литературе добро предстает слабым, бессильным. Чтобы одержать победу над злом, оно должно заручиться его же помощью. Но в этом случае оно перестает быть добром, а значит, все равно терпит поражение.

 У этой общей схемы много вариаций. Начнем со сказки "Василиса Прекрасная". Ее сюжет перекликается с "Золушкой" — как во французской версии (Ш. Перро), так и в немецкой (братья Гримм). Красивую, кроткую сироту злая мачеха и сводные сестры пытаются сжить со свету, поручают ей самую трудную, порой невыполнимую работу. Она со всем справляется, оставаясь доброй, терпеливой и несчастной. Потом вмешивается некая волшебная сила и внезапно поворачивает ее судьбу  — красавица попадает во дворец и выходит замуж за царя/принца. 

 В чем же отличие русской сказки от французской? Золушке помогает добрая фея, ее крестная,  а Василисе — людоедка Баба-Яга: "ела людей, как цыплят", "забор вокруг избы из человечьих костей, на заборе торчат черепа людские с глазами; вместо дверей у ворот - ноги человечьи..." Василисе тоже грозит смерть, но поскольку она безропотно выполняет все повеления Бабы-Яги, та неохотно ее отпускает из своей избы. И даже  дает на дорогу зловещий подарок —  череп с горящими глазами, ведь мачеха и посылала падчерицу к Бабе-Яге "за огоньком", чтобы осветить дом.

"Внесли череп в горницу; а глаза из черепа так и глядят на мачеху и ее дочерей, так и жгут! Те было прятаться, но куда ни бросятся - глаза всюду за ними так и следят; к утру совсем сожгло их в уголь; одной Василисы не тронуло".

Так сиротка избавилась от домашнего гнета. Одно, меньшее зло побеждено другим, всесильным.

Впоследствии Василиса своей красотой, усердием и ткацким искусством привлекает внимание царя — и он берет ее в жены. Впрочем, особым трудолюбием Василиса, в отличие от Золушки, похвалиться не могла — всю работу делала за нее завещанная матерью куколка, странный персонаж: то ли рабыня, то ли скотинка, то ли игрушка, то ли талисман, то ли орудие труда: "Куколка покушает... а наутро всякую работу справляет за Василису; та только отдыхает в холодочке да рвет цветочки, а у нее уж и гряды выполоты, и капуста полита, и вода наношена, и печь вытоплена... Хорошо было жить ей с куколкой".

 

Такая вот техноутопия, оправдывающая и праздность, и нечестность — поскольку все труды куколки  Василиса приписывает себе. И даже выйдя за царя,  она "куколку по конец жизни своей всегда носила в кармане". Если вдуматься в мораль сказки, то она окажется сомнительной: вознаграждаются лень, ложь и насилие.

Еще один вариант сказки, немецкий, по степени участия зла оказывается посредине между французским и русским.   У братьев Гримм Золушке помогает не добрая фея, но и не страшная Баба-Яга, а беленькая птичка и ее подружки, которые прилетают на дерево, выросшее  на могиле матери. Но главное различие — в действии волшебной силы. У Ш. Перро злые сестры, как ни измывались над Золушкой,  но полностью прощены, когда та выходит замуж за принца. Ведь Золушка " не только хороша собой, но и добра". Более того, "она взяла сестёр к себе во дворец и в тот же день выдала их замуж за двух придворных вельмож".  Счастливый конец для всех. В немецкой сказке сестры жестоко наказаны. Те же самые добрые белые голубки, которые помогают Золушке справиться с тяжелой работой, выклевывают  глаза сестрам, причем в самый торжественный момент бракосочетания: "Так-то и были они наказаны слепотой на всю жизнь за их злобу и лукавство". 

Немецкая сказка гораздо страшнее, чем французская, ее мораль — жестокое возмездие.  Ну а в русской сказке нет не только прощения-милосердия, как во французской, но даже и мотива  справедливости и воздаяния, как в немецкой.  Сестры и мачеха Василисы, которые "завидовали ее красоте, мучили ее всевозможными работами",  просто заживо сожжены.  Кара превосходит вину.

Обратимся теперь к самому гуманному произведению русской литературы — повести  Гоголя "Шинель". Отсюда мотив сострадания маленькому человеку перешел к Тургеневу, Достоевскому, Толстому, Чехову и стал  как бы фирменным знаком отечественной классики.  Бедный Акакий Акакиевич даже муху не способен обидеть, он воплощенная кротость, смирение, прилежание, а его обижают все, судьба наносит удар за ударом, и значительное лицо на мольбу о помощи отвечает таким приступом гнева и угрозами, что  А.А. вскоре испускает дух. Автор всячески  старается вызвать пронзительную жалость и любовь к своему герою.   "«Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах звенели другие слова: «Я брат твой" Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное..."   Вот это, казалось бы, и есть нравоучительная цель повести: пробудить в читателе добрые чувства к малым мира сего.

И потому столь неожиданен фантастический поворот сюжета,  когда Акакий Акакиевич появляется после своей кончины в образе жуткого привидения, явно сговорившись с нечистой силой, и наводит ужас на северную столицу. "Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою..."

Вот оно, новое явление той же силы, что и смертоносный череп в волшебной сказке. Оказывается, что доброта не способна совершить ничего доброго в этом мире, и вся жалость, которую автор пытался пробудить к Акакию Акакиевичу, не может изменить его судьбу: ни согреть от мороза, ни защитить от грабителей, ни заступиться перед генералом. И только мертвец, пахнущий могилой, способен наказать злого  генерала и отнять у него  шинель. Эпилог повести вступает в резкое противоречие с ее "гуманной" и "моральной" задачей, а по сути и развенчивает ее, поскольку всей доброты и кротости Акакия Акакиевича хватило лишь на то, чтобы разжалобить одного впечатлительного молодого человека. Но перед тройной властью:  суровой природы, дерзкого преступления и бездушного закона — добро оказывается втройне бессильным. Лишь заключив сделку с дьяволом, маленький человек может покарать обидчика. "Я брат твой" не помогает, тогда как "отдавай же теперь свою [шинель]!" — срабатывает восхитительно. Этот злобно-мстительный мотив торжествует над гуманным, оттеняя его бессилие.

Еще одно великое свидетельствo о бессилии добра — "Идиот" Достоевского. Задуман роман именно как повествование о "положительно прекрасном человеке", перед нами сам "князь Христос", как указано в набросках  Достоевского. Мышкин безукоризненно добр, сострадателен, принимает всех людей, прощает им обиды и грехи, — но почему же прямым последствием этого всепрощения становится крушение человеческих судеб: преступление Рогожина, смерть Настасьи Филипповны, отчаяние и надлом Аглаи, окончательное помешательство самого Мышкина? Если бы на месте Мышкина оказался кто-то менее добрый и сострадательный, вряд ли итог мог бы оказаться более жестоким и безысходным. Так Христос он или Антихрист? 

Мысль романа оказывается глубже и страшнее его замысла — это мысль о пагубности добра,  не только потому, что само оно бессильно совершить что-либо благое в мире,  но и потому что своим бессилием развязывает силы зла, потакает разрушительным страстям. Гордость и мстительность Настасьи Филипповны, безудержная страсть Рогожина,  самолюбие Гани Иволгина, ревнивость и высокомерие  Аглаи — все это многократно усиливается  мышкинским сострадательным участием. Христос, который пришел с вестью добра и прощения, но лишен мужественной воли и власти направлять людей к цели спасения, — это лжеподобие, мнимый двойник  Христа, вдвойне опасный своей склонностью всех прощать и оправдывать.

Русская литература, даже проповедуя добро, не верит в его силу, в его способность переделать мир. Зло оказывается более могущественным, необоримым — и вынуждает добро либо к трагической капитуляции, побеждая его, либо к иронической капитуляции,  заставляя заручиться своей поддержкой. Такова роль зла и в  "Мастере и Маргарите" М. Булгакова.  В иудеохристианской теологии Бог всемогущ и всеблаг, но у Булгакова эти два атрибута противопоставлены друг другу. Образ Всесильного Добра здесь распадается на бессильно-доброго Иешуа  — и  князя мира сего Воланда... Бессильное добро  и недобрая сила — таковы два полюса романа, заданные из глубины времен, обреченные на противостояние и странный союз. Мастер сочиняет роман о своем герое Иешуа  — и подвергается злобной общественной травле; а Маргарита, чтобы вызволить беззащитного мастера из психлечебницы и спасти его рукопись, обращается к помощи всесильного Воланда. В сюжете самого известного русского романа ХХ в. Маргарита наделяется по сути той же ролью, что героиня волшебной сказки. Сначала она страдалица, как Василиса, а потом сама становится ведьмой ради спасения доброго, но слабого возлюбленного. Появляется здесь и череп (Берлиоза), который Воланд наполняет кровью — и приказывает выпить ее Маргарите  ("сладкий ток пробежал по ее жилам,  в  ушах  начался звон"). 

 

Только после этой дьявольской инициации Маргарите удается вернуть себе мастера и его рукопись. Слышится здесь и отзвук "Шинели", поскольку кроткий Акакий Акакиевич, чтобы вернуть себе украденную шинель, тоже должен заключить союз с дьяволом.

 Если добро хочет изменить мир к лучшему, оно само вынуждено обращаться к злу, заискивать перед ним. А зло от избытка сил и презрительной щедрости бросает ему маленькую подачку, чтобы тем вернее явить свое превосходство.

Комментировать Всего 5 комментариев

Чем могут быть остановлены злодеяния людей, Миша, не верящих в Страшный Суд, забывающих о нем, пренебрегающих им? Как можно воздать таким толстокожим, вконец освиневшим людям? Так, как Башмачкин или Маргарита — а как еще? Как художник может откликнуться на подобные злодеяния? Лермонтов, метнувший грозное напоминание о Божьем суде наперсникам разврата, имел дело еще не с самыми дурными людьми. 

М.б. не совсем к месту, но...

«3ачем, за что страдает род людской?»... 

Ответствуют, потупясь, лицемеры 

От имени Любви, Надежды, Веры 

И Мудрости, их матери святой, 

Сестер и мать пороча клеветой, 

И вторят им, ликуя, изуверы: 

«За древний грех, за новый грех, без меры 

Умноженный божественной лихвой». 

И я возвел свой взор к звездам и к Духу 

Надзвездному в свидетельство на них, 

И внятен был ответ земному слуху, —

Но как замкну его в звучащий стих?... 

«Троих одна на крест вела дорога; 

Единый знал, что крест — подножье Бога».

Вячеслав Иванов

Михаил, корректно ли сравнивать народные и авторские сказки? Да, Перро писал «по мотивам», но он хотел ввести народные сказки в «высший свет» и вот его собственные слова:

"Я мог бы придать моим сказкам большую приятность, если бы позволил себе иные вольности, которыми их обычно оживляют; но желание понравиться читателям никогда не соблазняло меня настолько, чтобы я решился нарушить закон, который сам себе поставил – не писать ничего, что оскорбляло бы целомудрие или благопристойность". (Ш. Перро)

все наверное знают, что в оригинальном сюжете про спящую красавицу ее просто изнасиловал проезжий женатый король, а потом был еще голодный ребенок сосущий материнский палец с отравленной занозой, пирожки из мяса детей, сожженная заживо жена этого короля...

Неадаптированные народные сказочные сюжеты очень древние и у всех народов отличаются жестоким натурализмом (на наш нынешний взгляд) и своеобразными (опять же если глядеть из сегодня) идеями о взаимодействии добра и зла и воздаяния за зло.

Катерина, насколько мне известно, Перро добавил детали (карета из тыквы, башмачок из хрусталя), но не менял сюжета. Кроме того, важно, как сказка функционирует в сознании народа не только до, но и после литературной записи.  Сказки в записи Перро, бр. Гримм и Афанасьева такими, как записаны, и живут в сознании своих народов — и не только питаются им, но и питают, по-разному вдохновляют его. 

как функционирует в сознании народа

Эволюционно она нмв функционирует, сначала так, потом эдак. Когда прежние натуралистические жестокости несколько поутихли, появилась потребность в некоей адаптации старых сюжетов. Не только ведь у Перро записаны, но и адаптированы к имеющемуся на тот момент куртуазному миру, это тоже надо учитывать. Вот например в "Спящей красавице" людоедка требует подавать ей мясо детей неизменно "под соусом Роббер"; принц, разбудивший красавицу, замечает, что одета она старомодно ("воротник у нее стоячий")

Сравнивать перровские сказки у нас мне кажется адекватно например с авторским Аленьким цветочком (тема ведь тоже архетипическая), где никаких уже жестокостей, и коварных и корыстных сестер никакое ужасное возмездие не настигает. А про Золушку есть мнение, что самый ранний вариант - вообще китайский ;) и там кстати маленькая ножка очень даже становится понятной и приятной императору...;)