Все записи
МОЙ ВЫБОР 05:54  /  16.10.18

11759просмотров

О Россиях

+T -
Поделиться:

Только что вышла статья Владимира Пастухова  "Как нам переучредить Россию?", где автор, сотрудник Университетского колледжа в Лондоне, доказывает, что единственный способ спасти русское цивилизационное пространство —  последовательный федерализм, учреждение "Соединенных Штатов России".

В целом принимая такую постановку вопроса, я хочу подчеркнуть, что это дальнозоркий  взгляд  не только в будущее, но и в прошлое, поскольку именно "Русь изначальная" была сообществом многих княжеств, многих земель, со своим социально-культурным укладом. До Орды было много разных Русей, и при общности языка и веры в каждой развивалось особое хозяйство и культура, разногосударственый уклад: со своими отдельными торговыми выходами в зарубежный мир, политическими договорами и внутренним законодательством. Была Русь Киевская и Новгородская, Владимирская и Рязанская. И не навались на них Орда и не разгладь все это катком централизации, мог бы теперь процветать союз российских республик и монархий. По разнообразию и размаху не уступающий европейскому сообществу, а единством языка еще более сплоченный. Нынешний спор демократической России с ее же выстраданной национальной памятью вполне разрешим в глубинах российской истории. Чем дальше к истокам России, тем ближе к почве самый либеральный ее идеал.

Что именно таков возможный выход из тупика разваливающейся империи, стало ясно еще на исходе СССР, и последующие тридцать лет лишь подтвердили, что сверхцентрализация только отдаляет Россию от окружающего мира, от  будущего и, как ни странно, от ее собственного доордынского прошлого. Об этом еще до распада СССР,  в октябре 1990, я написал  эссе "О Россиях" * — как  отклик на работу А. Солженицына "Как нам обустроить Россию?", вышедшую за месяц до того, в сентябре 1990 г.  (с нею вступает в перекличку и В. Пастухов заглавием своей статьи).

Воспроизвожу здесь это свое эссе (ровно через 28 лет после его написания), потому что сейчас  опять, как накануне развала СССР,  страна подводится к осознанию своих исторических пределов и к необходимости радикально решить вопрос о своей идентичности, которая, по сути, не пересматривалась со времен превращения Орды в Московию.  

О РОССИЯХ

Со всех сторон доносится: Россия в беде, Россия в опасности. И грозит ей на этот раз не внешний враг и не внутренний, а собственное ее непомерное бремя — быть единой и неделимой. Советская империя еще может кое-как по краям обвалиться, отторгнуться в средние и малые государства. Но что делать России со своею огромностью?

Да и Россия ли это: централизованное многоплеменное государство — или это Орда, насевшая на Россию? До Орды было много разных Русей, и при общности языка и веры в каждой развивалось особое хозяйство и культура, разногосударственный уклад: со своими отдельными торговыми выходами в зарубежный мир, политическими договорами и внутренним законодательством. Была Русь Киевская и Новгородская, Владимирская и Рязанская. И не навались на них Орда и не разгладь  катком централизации, мог бы теперь на месте дикой воли и запустенья процветать союз российских республик и монархий. По разнообразию и размаху не уступающий европейскому сообществу, а единством языка еще более сплоченный.

Видимо, так суждено России — развиваться не прямолинейно, а со всеми возможными извивами на своем пути, ведущем назад, к самым исконным основаниям. Давно замечена эта повторяемость, в обратном порядке, некоторых стадий нашего исторического развития. Рывок вперед — и откат назад. Скачок в социализм — и  одновременно в феодализм. В коллективизацию — и в крепостное право. В народовластие — и в опричнину. В европейскую социальную утопию — и в азиатский способ производства. В коммунистическое будущее — и в первобытный коммунизм.

Октябрьская революция как бы задала ось симметрии, вокруг которой все стало поворачиваться в прошлое и зеркально его отражать. Не даром так любили примерять на Ленина семимильные сапоги Петра Великого, а Сталин сам рядился в костюм Ивана Грозного. От насильственного западничества к азиатскому деспотизму — так в обратном порядке, но с громадным ускорением, века за десятилетия, шагала страна. . . Чтобы, миновав период засилья Москвы и ордынского ига, вновь спуститься теперь на ступень так называемой феодальной раздробленности русских земель.

 Но термин этот, как признано историками, ложный, потому что раздробленность предполагает некую предыдущую целостность, а ее, собственно, и не было. Как сообщает, нам на радость и в поучение, Британская энциклопедия, "различный характер и исторические судьбы каждой из больших восточно-славянских областей отчетливо видны даже в Киевский период и сохранились до 20 столетия"[1] — о чем историки советского периода позаботились позабыть. Не раздробленность была, а изначальное состояние племенного обилия и разнообразия русских земель. Временно возвышался то один, то другой княжеский клан, но эти переменные политические зависимости не касались самобытного склада местных русских культур, примером чему могут служить разные школы иконописи: киевская, новгородская, владимирская, ярославская.

И теперь в стремительном развале страны и движении вспять через все пролеты истории — есть все-таки на что опереться, на чем остановиться и дух перевести. Есть доордынская многоцветная карта русских княжеств, многоликих русских земель. Россия изначально рождалась как сообщество Россий, нечто большее, чем одна страна, — как особая часть мира, состоящая из многих стран, подобно Европе или Азии. И теперь для России разделиться на перворусские государства — значит не только умалиться, но одновременно и возрасти, из одной страны стать частью света. Россия больше себя — именно на величину составляющих ее Русей.

 Вот отчего это чувство последней тревоги — как шестьсот лет назад, как на поле Куликовом, только теперь Россия должна сразиться с Ордой и Ордынским наследием в самой себе. За свои исконные русские земли, которые затерялись среди приобретенных, через них и определяясь — как "нечерноземье". Сразиться за право разделиться на разные страны и стать больше одной страны. Вернуться, наконец, из ордынского периода своей истории в исконно русский, многообразно русский.

Быть может, единственное спасение России — стать содружеством разных Россий. Сколько их, особых и прекрасных: московская и дальневосточная, питерская и рязанская, уральская и орловская! И чем настойчивее они сводятся к одной России, тем больше она теряет себя, свой размах, заполняясь серой скукой, — неестественно обширное существо, одоленное собственной тяжестью. Ей бы встрепенуться, от самой себя отделиться, обвести себя заставами, башнями, и в каждой выемке своей и глубинке воссоздать отдельность. . . Тогда культур ее хватило бы на долгое общение со всем миром и на глубокое собеседование с собственной душой.

 Как тягостно ей теперь выносить свою одинаковость и огромность, невозможность встать в разряд соразмерных существ. И нельзя коснуться никого вокруг себя, не потеснив. И полюбить никого нельзя, не поглотив собой.  Эта ее раскинутость на тысячи непроходимых верст — та же добровольная ссылка и удаленность от мира.

Великое несчастье России — что объединилась она не сама из себя, а внешней силой и принуждением Орды. Чтобы Орду скинуть — вобрала ее в себя, сплотилась и незаметно  сама стала Ордой, приняла форму иного, восточно-деспотического мироустройства и прониклась тем же духом кочевья. Вместо устроения своих земель принялась за чужие — и вот уже одна Россия кочует по всей Евразии, и все ее издалека видят, а она себя — нет. Что пользы — все приобрести, а себя потерять? И те разные России, которые только вызревали и разгораживались на этой земле, обещая чудное цветенье будущих русских стран и народов, — сметены были кочевой конницей, на которую взбирался татарский хан, а спускался, чтобы пересесть в броневик, другой вождь, его далекий потомок.

 И все-таки что-то зацепилось с тех времен и осталось в почве — рассада русского разнообразия: Киевская Русь, Новгородская Русь, Владимирская Русь... Сколько Русей, сколько судеб, сколько просторов, чтобы России от самой себя разниться. И не так от других стран отличаться, как от себя, — верный признак личности во всем объеме ее самостояния.[2] Да разве Псковщине пристало больше походить на Тамбовщину, чем Бельгии на Голландию? И не отличается ли Смоленщина от Сибири больше, чем от Болгарии? Сколько пространств для становления "многороссийского" человечества! Сюда могло бы вместиться больше многообразия, чем даже в европейское сообщество. Между Киевом и Владивостоком больше поместилось бы исторических судеб и культурных различий, чем даже между Лондоном и Римом, между Берлином и Лиссабоном. Ударялись бы клики из одной Руси об изукрашенные городские стены и витиеватые башни другой, отражались бы, разносились дальше — а не глохли бы в открытом туманном просторе. И вызревал бы в каждой из этих российских держав, ярославской и воронежской, размером во Францию или Швейцарию, свой национальный уклад, своя равновеликая, независимая, взаимосвязанная, как по всей Европе, культура.

Псковская, Пермская, Вологодская, Калужская, Смоленская... Земли растоптанные до одинаковой пыли, но все-таки не потерявшие названий и каких-то зыбких, почти случайных областных очертаний. Оттого и тоскует Россия и не мил ей ни один социальный строй, что не вмещается она ни в какое историческое единство. Глубочайшая, не вполне осознанная ее потребность — это с самой собой разделиться и зажить в непохожести на себя, в неожиданности от себя. Зажить по-московски, по-питерски, по-владимирски, по-липецки, укрыться от ветра вселенских скитаний и гула всемирной истины. Каждой такой особой российской земле не дали в материнской утробе понежиться, она себя как земли и не знает, а только слышит сверху неугомонный отцовский окрик, государственное понуждение на службу отечеству. Колыбельный, доордынский период русских земель был прерван, вот и клонит их в младенческий сон — свернуться калачиком, не разжимаясь ни до грозных военных походов, ни до бодрых рукопожатий остальному миру.

Одна Россия, целая Россия, да еще Российский Союз с привлечением широкого славянского родства, как ныне авторитетно предлагается [3], — по силам ли это народной душе, еще не успевшей обжить свой начальный, наименьший удел на земле, свое отнятое в размахе ордынских кочевий-завоеваний кровное удельное княжество?  Ей теперь мечтается одно — разделиться на первые свои, приснопамятные народности и в них ощутить свое живое тело, а не задубевший имперский кафтан.

Да пожалуй, и соседним республикам по-настоящему не отделиться от России, пока она сама внутри себя не разделится. Можно ли Эстонии общаться с балтийско-черноморско-тихоокеанской Россией, в нынешнем ее объеме? Это все равно как общаться с Гулливером, обегая каблук его башмака. А вот с Псковской или Питерской Русью вполне могло бы получиться у Эстонии душевное вникание и сближение взаимных запросов. России, как огромному целому, трудно войти в Европейский Союз, а вот Смоленщине, Новгородщине, Владимирщине, Ярославщине, Московщине, Питерщине — может быть, и удастся, сообразуясь с меркой среднеевропейских государств. Или образовать свой, свободно-неслиянный  Российский Союз, дружественный Европейскому и взаимодействующий с ним не только как целое, но и своими самостоятельными территориями: Псковщина и Новгородщина — с Прибалтикой, Питерщина — со Скандинавией, Московщина — с Германией, и т.д. Российский Союз, предлагаемый А. Солженицыным, состоял бы из трех славянских государств — России, Украины, Белоруссии — и сохранял бы свою внешнюю огромность и внутреннюю несоразмерность: одна часть гораздо больше двух других вместе взятых. Я же говорю о множественности Россий внутри одной только Российской Федерации, и все эти России были бы соразмерны, как государства, и друг другу, и  Украине, Белоруссии и другим европейским странам.  

Что же касается ослабления, то слабее ли Италия оттого, что она не Индия? Слабее ли Япония оттого, что она не Якутия? Быть собой, развиваться в меру своего размера, — это и есть сила. Слабое государство — то, которое больше себя на величину внешних завоеваний. Собственной чрезмерной силой оно себя и разваливает, наросшим жиром и мясом опустошает свое сердце — и тоскует от новых и новых приобретений, в которых теряет себя.

 Так что нынешний спор демократической России с ее же выстраданной национальной памятью вполне разрешим в глубинах российской истории. Чем дальше к истокам России, тем ближе к почве самый либеральный ее идеал. И пусть в наболевшем теперь вопросе о почве решительно побеждает правда почвенничества. Только надо решить, на какую же, собственно, почву России вернуться. На почву Орды или почву Руси? А если Руси, то какой из многих, доордынских? Или почва будущей России — это и есть многопочвенность Руси изначальной?

Примечания

*Опубликовано впервые в "Новом русском слове" (НЙ), 18 января 1991, С. 10-11.

[1] Encyclopaedia Britannica, 15-th edition, 1991, vol. 28, p. 970.

[2] Как заметил М. Монтень, "в разные моменты мы не меньше отличаемся от себя самих, чем от других".  (Опыты, в 3 кн. М., "Наука", 1979, кн.2, гл.1, С. 298). Об этом  же есть у Паскаля: "Время потому исцеляет скорби и обиды, что человек меняется: он уже не тот, кем был... Точь-в-точь как разгневанный народ: взгляните на него через два поколения — это по-прежнему французы, но они уже совсем другие" ("Мысли," фрагмент 122). 

[3] А. Солженицын."Как нам обустроить Россию", 1990 г.

Комментировать Всего 6 комментариев

Миша, в какой тональности звучит нынче в России слово "Москва" за ее пределами? Мне кажется, преимущественно в негативной, типа "эксплуататоры", но мне трудно судить определенно.

Боюсь, что слово "Москва" во многих частях России слышится как созвучное слову "Орда" в пору ига и взимания дани  (кстати, "Москва - Орда" — ассонансная рифма).  

Ну, если наши с тобой ощущения верны, то этот копящийся порох и рванет.

Отчуждение столицы

Отстраненное (а то и негативное) отношение к Москве и москвичам сложилось не вчера. По крайней мере, мой армейский опыт это подтверждает. Можно еще посмотреть подборку анекдотов. Из свежих: "Хорошо, что в Москву пока что виза не нужна..." Что напряжение рванет по эт им границам - не предопределенность, конечно, но вероятность.

Соединенные Штаты Россия

17.11.2018. Дм. Быков присоединился к лозунгу "Соединенные Штаты России", правда, без ссылки на предшественников. 

Программа «Один» с Дмитрием Быковым

Дмитрий Быков: Если в России будет развить какое-никакое самоуправление, если в России разговоры о федерализации не будут считаться призывами к распаду, а будут просто знаком укрепления нормальной власти на местах, Россия вполне состоится в этом формате, и она совершенно не обязана быть империей. Она вполне может быть такой гигантской послеримской Европой, или Америкой. Да, Соединенные Штаты России вполне реальны. Просто не нужно душить ее децентрализацию и не нужно везде видеть призыв к распаду. Что «не вы собирали, не вам раздавать». Не надо пугать распадом. Если все время централизовать, то это вернейший путь к построению тюрьмы народов. Не нужно все время угнетать. Нужно же дать развиваться совершенно свободно каким-то народным дарованиям. В  этом смысле интервью с Сатаровым, которое сейчас вышло в «Собеседнике» действительно довольно оптимистическое.

Что касается того, что вы не верите в демократическую Россию. Это хорошо, что вы в нее не верите. Потому что тем сильнее будет шок счастья, который вас ожидает. Я понимаю пессимизм. В эпохе Юлиана Отступника так всегда кажется, я много раз об этом писал.