Все записи
МОЙ ВЫБОР 04:07  /  12.02.19

1247просмотров

Россия как Сфинкс, Феникс и мировое подполье

+T -
Поделиться:

Россия — Сфинкс. И тем она верней

Своим искусом губит человека,

Что, может статься, никакой от века

Загадки нет и не было у ней.

Нужна ли России своя национальная идея? Есть ли у нее свое историческое предназначение? Над этой загадкой вот уже столетия бьются лучшие умы, для ее разгадки возникло целое сословие — русская интеллигенция. 

Можно предположить, что особенность России состоит именно в ее готовности ставить вопрос о "своей идее" — и неспособности найти на него определенный ответ. За тысячу с лишним лет в России сменилось семь разных общественно-культурных формаций:  языческая Русь, Киевская Русь, татаро-монгольская Русь,  московская Русь,  Российская империя (петербургская),  Советский Союз и наконец постсоветская Российская Федерация. В краткой истории этой последней тоже выделяются уже два этапа, знаменующие крутой поворот от России тоталитарно-социалистической — к либерально-капиталистической, а затем — к авторитарно-милитаристской. Каждая из этих формаций отрицала предыдущую и возникала в борьбе с нею.

Именно эту способность отрекаться от своего прошлого и  начинать все заново и можно считать "русской идеей" (архетип — Феникс). Национальная идея не задана в России  наперед и не вырастает органически из экономических и политических структур, но заново и заново создается через кризис самосознания и импульс самоотрицания.  Россия бьется над своей загадкой, у которой нет и не может быть разгадки, потому что гадание о себе и есть участь России (архетип — Сфинкс).

Россия — это Феникс и  Сфинкс в одном лице. Россия — это не заранее данная или благоприобретенная идея, а непрерывный эксперимент над тем, что такое Россия и чем она может быть.  "Россия" — основная тема русской философии, по сути, ее основной термин и понятие, как "абсолют" и "субъект" суть важнейшие термины германской философии, а "чувство" и "опыт" —  английской.                    

Россия легко увлекается новыми идеями – и столь же быстро от них отказывается. Россия медленно запрягает, но быстро распрягает и никуда не едет (мысль Г. Горина). Любые идеи  подхватываются, примеряются — и отбрасываются, поскольку история привлекает Россию именно как поле эксперимента, причем опасного для самого экспериментатора.  Многим  наиболее "российским" из россиян свойственна самопротиворечивость, наклонность к самоотрицанию, что вызывает удивление и на Западе, и на Востоке. Когда я читаю курсы по русской философии или литературе,  студентов больше всего поражают не те или иные направления мысли, а парадоксальное отношение мыслителей к собственным идеям. Их удивляет, что:

— Петр Чаадаев был одновременно отцом и западничества и славянофильства: в своей "Апологии сумасшедшего" он переворачивает смысл первого "Философического письма" и превозносит как залог грядущего величия России ничтожество ее прошедшего и настоящего;

— Николай Гоголь вытравляет из себя художественный дар и "кощунственный" смех и сжигает свой заветный труд, второй том "Мертвых душ";

— Виссарион Белинский отрекается от своего гегельянского примирения с действительностью и готов "по-маратовски", огнем и мечом истребить одну часть человечества ради счастья другой;

— Федор Достоевский устами своих героев тончайше глумится над своей же верой и идеалами и, в духе "полифонического романа",  наделяет одинаковой силой голоса "за" и "против";

— Лев Толстой отрекается от своей "барской" жизни и своих величайших художественных творений ради "мужицкого" опрощения;

— Владимир Соловьев в предсмертной "Повести об Антихристе" выставляет в ироническом и демоническом виде те заветные идеи, которым посвятил свою жизнь пророка-мыслителя: всеединство, универсализм, экуменизм, теократию, объединение церквей;

— Василий Розанов совмещает в себе юдофила и юдофоба, ревностно выступает и за левых, и за правых, борется с христианством и умирает причастником Христовых тайн;

— Александр Блок, рыцарь Прекрасной Дамы и Вечной Женственности, карнавально представляет ее в образе блудницы в "Балаганчике" и "Незнакомке";

— Владимир Маяковский, поэт космически-трагедийный и мистериальный по складу своего дарования, в послереволюционные годы отдает себя на службу государственной пропаганде и "наступает на горло собственной песне";

— Андрей Платонов, утопист, коммунист, технофил, создает глубочайшую антиутопию социалистического общества — царства пустоты и смерти;

— Даниил Андреев проповедует как религиозный идеал универсальное государство-церковь Розу Мира, которое прокладывает путь Антихристу.

Вот два эпизода-зигзага у авторов, казалось бы, не имеющих между собой ничего общего, — кроме склонности к резкому самоотрицанию. 

Виссарион Белинский признавался в письме к В. П. Боткину: "Год назад я думал диаметрально противоположно тому, как думаю теперь... Я теперешний болезненно ненавижу себя прошедшего, и если бы имел силу и власть, — то горе бы тем, которые теперь — то, чем я был назад тому год".[1]

Анна Ахматова так отозвалась об одной из работ Осипа Мандельштама: "...Статья по благородности превосходна, но в ней Мандельштам восстает прежде всего на самого же себя, на то, что он сам делал, и больше всех. То же с ним было, когда он восстал на себя же, защищая чистоту русского языка от всяких вторжений других слов, восстал на свою же теорию, идею об итальянских звуках и словах в русском языке... Трудно будет его биографу разобраться во всем этом, если он не будет знать этого его свойства — с чистейшим благородством восстать на то, чем он сам занимался или что было его идеей"[2].

Советская власть в свое время замышляли поворот северных рек на юг, чтобы они орошали азиатские пустыни. Столь же прихотливо меняют  русло  своих идей российские писатели и мыслители. Им в высшей степени свойствен жест сознательный или бессознательный иронии, опрокидывающей то, что создавалось веками и десятилетиями напряженного труда, — решительность самоотрицания, легкость расставания со своим прошлым.

Как поется у Владимира Высоцкого:

И ни церковь, ни кабак  —

Ничего не свято!

Нет, ребята, все не так,

Все не так, ребята!

"Все не так", все подлежит отрицанию. Россия познает себя через опровержение всего того, чем раньше стала. Таков знаковый код русской культуры: он включает в себя постоянную смену плюса на минус и наоборот. Недавние интернационалисты разоблачаются как космополиты, великодержавные шовинисты чествуются как патриоты. Революция в России — не рывок вперед, не однократное событие, а шарнир, на котором постоянно все крутится. Такая крутизна, "выкрутасность",  все шире и опаснее раскручивает страну в противоположные стороны, и это безразличие масштаба к векторам есть самое печальное и саморазрушительное в ее истории. По мысли Дмитрия Быкова, в России масштаб важнее векторов. Можно согласиться, но это повод для глубокой скорби, а не воодушевления.[3]  Самое трагическое  —  безвекторная масштабность, можно даже сказать, масштаб безвекторности, отчего  страна и вертится по-хлыстовски на историческом беспутье. "Неподвижный странник", как ее иногда называют.

Отсюда не только географическая, но и историческая обширность России, при отсутствии явно выраженного прогресса, поступательного движения. Никакая идея, никакая вера не соразмерны этому велико-пустотному существованию. Страна не столько движется вперед во времени, сколько испытывает все новые и новые варианты исторической участи. Это свойство  цивилизации сохранять свои основные свойства,  проходя через многочисленные, диаметрально направленные формации и деформации (от смуты к застою, от монархии к анархии и т.п.), можно назвать историопластикой. Прогрессивность и пластичность — разные характеристики исторического движения: первое определяет меру развития, второе — размах колебаний. 

Искание собственной идеи и ее ненаходимость составляют две  аксиомы россиянства. Если нация  постоянно отчуждается от себя в форме "другой, истинной России", значит, эта чуждость себе, неуспокоенность в себе и составляют ее экзистенциальную заботу. Ни православие, ни соборность,  ни коммунизм, ни космизм, ни евразийство не способны исчерпать и  выразить сущность России, потому что эта сущность ставится как задача и в такой постановке остается неразрешимой, всегда удаляется от ищущего.  Россия пробует себя в разных исторических жанрах: от анархии до тоталитаризма, от застоя до смуты, от революции до консервации, от рабовладения до капитализма, от коммунизма до фашизма — но ей не столь важна природа и сущность данного социального строя, сколько сам момент пробы, погони за своим ускользающим "я".

Трагедия России в том, что она недостаточно самостоятельна и созидательна, чтобы построить свою особую цивилизацию, которая могла бы соперничать с великими цивилизациями Запада и Востока. И вместе с тем она слишком обширна и горделива, чтобы стать частью других цивилизаций, смириться с подсобной ролью. Конечно, у страны нет обязанности создать свою цивилизацию. Ни Швеция, ни Австралия, ни Пакистан, ни Бразилия не ставят перед собой такой цели.  Но именно это постоянно пытается делать Россия —то в качестве Третьего Рима, последнего оплота истинной веры, православия; то в качестве Третьего Интернационала и СССР, прокладывающего миру путь к светлому коммунистическому будущему; то в качестве центра Евразии и знамени евразийства, противостоящего атлантизму... Вот и возникает вопрос: почему? И почему эти попытки всякий раз терпят крах и тем не менее возобновляются?

Как есть экзистенциальные личности, которые не имеют заведомой сущности и постоянно бьются над смыслом собственного существования, так Россия есть экзистенциальная страна. Не ленивая и не трудовая, не авторитарная и не анархистская, а именно — "никакая" и "всякая", вроде подпольного человека у Достоевского, который не может никем стать именно потому, что стал никем. Он саркастически замечает, что почел бы за честь именоваться лентяем, потому что это хоть какое-то позитивное свойство, "целая карьера-с", но даже такой ничтожной определенности ему не дано. И нет таких границ — географических, политических, моральных — через которые страна не была бы готова переступить в своем порыве "испытать себя", даже бросившись  в пропасть, как описывает свой бесстыдный нрав Дмитрий Карамазов.  "Если уж полечу в бездну, то так-таки прямо, головой вниз и вверх пятами, и даже доволен, что именно в унизительном положении падаю и считаю это для себя красотой". Ф. Достоевский с особой любовью живописал это стремление "слишком широкого" человека испытать себя во всем, даже в подлости, обмане и воровстве.

Россия постоянно бунтует против мирового порядка, хотя не может создать порядка даже в самой себе. Тот же подпольный человек у Достоевского наделен  острым сознанием  своей "самости", но при этом лишен большого  творческого дарования и поэтому расходует себя на крупные и мелкие пакости другим, причиняющие неудобства ему самому. Россия — "подпольное" государство, и недаром она первая возвела революционное "подполье" к вершинам власти. В поведении России на мировой арене угадываются черты уже вполне уверенного в себе подпольного человека, новым воплощением которого стало первое лицо государства.

Эта страна бросает всем вызов, дразнит, бранит, унижает, но при этом неспособна создать своей цивилизации, к которой по доброй воле потянулись бы другие народы. Она мучает себя и других — и в этом ее экзистенция, ее способ напомнить всем (и самой себе), что она жива. Без этого страдания она давно превратилась бы в мертвую пустыню,  — только страдание, которое она причиняет другим и себе,  оживляет ее, как и ее величайших творцов, от Гоголя, Достоевского и Толстого до Платонова и Солженицына. Русская экзистенция — быть вопреки себе и другим, быть первой в страдании и (само)разрушении. Опасная и мучительная страна, делающая все для того, чтобы ее население разделилось на две неравные части: пропойц, воров, негодяев — и мучеников и святых. 

Россия —  редкий случай коллективной экзистенции, все время пробующей себя на пределе и в беспределе. Уже больше тысячи лет страна все еще ищет себя, проецирует себя как задачу,  как предмет рефлексии и вопрошания. Это не нация в традиционном смысле, а нация-проект, как Израиль и Америка. Но не богооткровенный в своем истоке и начале (в отличие от Израиля) и не успешно-деловой, практически исполнимый (в отличие от Америки), а проектирующий свою собственную проектность, чисто экзистенциальный, коренящийся в ничто, которое не может стать чем-либо. Россия — то, что хочет стать Россией, идея-тавтология, нация-экзистенция.

 

[1] Письмо 1 марта 1841 г.  http://az.lib.ru/b/belinskij_w_g/text_3900.shtml.

[2] Дневник Павла Лукницкого, запись от 8.07.1926. http://www.litmir.net/br/?b=62792&p=89.

[3] См. Михаил Эпштейн. Масштаб и вектор. "Независимая газета", 27.10.2011  

Комментировать Всего 6 комментариев

Интересно, что твой список противоречивых героев обрывается на Данииле Андрееве, умершем 60 лет назад. 

Это классика. Это и воспринимается как "Россия". А дальше уже более спорные имена. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Азия: человек вторичен в отношении великой идеи (религии, царства), его долг — послушание и служение ей. Упорствующие в неприятии великой идеи могут быть либо терпимы как люди второго сорта, либо уничтожаться. 

Европа: свободному совершенствованию человека должны быть подчинены все реализуемые идеи. 

Россия — то место, где эти взаимоисключающие принципы ведут тяжелую, кровавую битву. Какой еще национальной идее подчинить русского человека после банкротства предыдущей идеи? Какой еще идее подчинить мучающегося бессмысленностью жизни и мучающего других русского человека? И как теперь освободиться от этого рабства новой идее?

Да, Алеша, Россия традиционно представлялась особой цивилизацией, которая соединяет Европу и Азию, но не принадлежит ни той, ни другой. Ее миссия — цивилизовать Азию с позиций рационализма и достоинства индивида и служить форпостом Запада на Востоке.

Но какую же Азию теперь способна окультурить Россия? Японию? Китай? Южную Корею? Индию? От всей той "дикой Азии", которую, в воззрениях В. Соловьева и его последователей, была призвана цивилизовать Россия, осталась разве что Северная Корея. Да еще ряд малонаселенных среднеазиатских стран (впрочем, и среди них большинство не пожелало примкнуть к "евразийскому" союзу).

К нашему времени оказалось, что России не остается цивилизовывать никого, кроме самой себя. Уровень ее промышленности, науки и техники, медицины, экономических и политических свобод упал ниже и европейского, и азиатского. И теперь страна воспринимается не как мост между Европой и Азией, а как огромная расщелина или пропасть, над которой Западной Европе и Восточной Азии, все теснее смыкаясь, придется когда-нибудь самим наводить мосты, заполнять встречей своих цивилизаций пустеющий промежуток. 

Да, Миша, в чем Россия преуспела — так в изничтожении себя в этой битве. Кругом дым пожарищ, пустоты полей, стада неприкаянных и одуревших людей, но бой все еще не закончен и последний результат пока неизвестен.