Все записи
МОЙ ВЫБОР 05:42  /  6.03.19

283просмотра

Бахтинские "сироты". Сиротство как модель культурной преемственности

+T -
Поделиться:

Два года назад умер Сергей Георгиевич Бочаров (10.5.1929 — 6.3.2017) — филолог, литературовед, автор работ о Пушкине, Баратынском, Гоголе, К. Леонтьеве, Л. Толстом... Уже в 1960-е гг. он был фигурой легендарной. Помню восторженный шепот филологических девочек, когда он появился на каком-то вечере в МГУ. "Посмотри, это Бочаров, ведь правда, он похож на Христа?"

В Бочарове была тонкость, изящество, сосредоточенность, самоуглубленность, мало свойственные даже лучшим представителям советской интеллигенции. Он умел нести в себе какую-то тишину.

Сергей Бочаров. 1929-2017

В 1970-е годы я почти еженедельно встречался с ним на заседаниях сектора теоретических проблем Института мировой литературы. Там громко звучали голоса В. Кожинова, П. Палиевского, Е. Мелетинского, А. Михайлова, И. Подгаецкой... От выступлений Бочарова оставалось впечатление, что он не все сказал и хранит в себе недосказанное. Вот эта воздержанность, своего рода аскетизм слова и мысли были тем "христианским", что выделяло его среди языкастых "язычников".

Труды его тоже были немногочисленны и немногословны. Они привлекали не столько смелостью идей и широтой обобщений, сколько чистотой филологического вкуса, разборчивостью, интеллектуальным тактом в сочетании со "свежестью нравственного чувства"; недаром Л. Толстой, о котором это было сказано, стал одним из его главных героев. Бочаров заходил и в ХХ век, но крайне осторожно, удерживая филологию на максимальной дистанции от политики: "поток сознания" у М. Пруста, "вещество существования" у А. Платонова.

В нем не было ничего ослепляюще-яркого, но он был светлой личностью и светлым мыслителем в очень серое, а порою и мрачное время. Светлая память!

                                                         *    *    *

Фигура Сергея Бочарова яснее очерчивается на фоне того поколения литературоведов, которое пришли к зрелости в конце 1950-х – начале 1960-х гг. и формировалось под воздействием идей Михаила Бахтина (1895-1975). Можно назвать их "бахтинскими сиротами", по аналогии с  известным кругом  "ахматовских сирот". Эти четыре молодых поэта из близкого окружения Анны Ахматовой сформировались в тот же самый период конца 1950-х — начала 1960-х: Дмитрий Бобышев, Иосиф Бродский, Анатолий Найман, Евгений Рейн. Один из них, Дмитрий Бобышев, дал такое название "соахматовцам" в стихотворении «Все четверо»:

И, на кладбищенском кресте гвоздима,

душа прозрела: в череду утрат

заходят Ося, Толя, Женя, Дима

ахматовскими си́ротами в ряд.

Выражение "ахматовские сироты" закрепилось за этим кругом и стало историко-литературным термином.  "Воспитующей" для сирот Ахматовой была не только ее поэзия, но сам воздух культуры Серебряного века, который они впитывали через нее. По свидетельству А. Наймана, «Ахматова <…> учила нас не поэзии, не поэтическому ремеслу, — ему тоже, но походя, и, кому было нужно, тот учился. Это был факультатив. <…> Она просто создавала атмосферу определенного состава воздуха».

Таков был механизм культурного наследования в то переломное время: перескочить через голову "отцов", т.е. предыдущего, сердцевинно-советского поколения 1930-х-40-х. Учиться не у Симонова, Исаковского или Твардовского, но у Ахматовой. После ее смерти осиротевшие поэты окончательно повзрослели и пошли каждый своих путем.

                                                                 *    *    *                                             

Такое "сиротство", казалось бы, уникальное, на самом деле — частный случай общей модели преемственности: не только в литературе, но и в литературоведении. Бахтинских сирот тоже было четверо: Сергей Бочаров, Георгий Гачев и Вадим Кожинов, работавшие в отделе теоретических проблем Института мировой литературы, и  Владимир Турбин, преподававший на филологическом факультете МГУ. Эти четверо познакомились с книгой М. Бахтина о Достоевском, изданной еще в 1929 г., — и разыскали забытого автора, жившего после ссылки в глухом Саранске и преподававшего в Мордовском педагогическом институте. Они признали Бахтина своим учителем, добились переиздания его книг и публикации некоторых рукописей и способствовали его переезду в Москву. От Бахтина они восприняли уроки не только профессионального литературоведения, но сам дух свободного  мыслительства и вопрошания о последних смыслах, о месте личности в культуре и языке.

Михаил Бахтин. 1895-1975

Возрастной разрыв между Бахтиным и "бахтинцами" был лет на 10-15  меньше, чем между Ахматовой и "ахматовцами", и эпоха культурного наследования, взятая ими за основу, была не предреволюционная, а скорее ранняя послереволюционная, 1920-е гг. Но по сути это было то же самое стремление вступить в диалог с "позапрошлой" эпохой, минуя прошлую, —учиться не у М. Храпченко или В. Ермилова, а у самого М. Бахтина, изгоя советского литературоведения, практически ничего не опубликовавшего в 1930-е — 1950-е гг.

Пути бахтинских сирот, за пределом их общей привязанности к учителю и заботы о его здоровье и интеллектуальном наследии, тоже оказались очень разными.

В. Турбин, по натуре педагог и публицист, преподавал бахтинский метод, теорию жанров на филфаке МГУ. Его семинар привлекал самых одаренных и неортодоксальных студентов, хотя сам носил некоторые черты бахтинской ортодоксальности. 

Владмир Турбин. 1927-1993

Г. Гачев переплавил бахтинское наследие в свой оригинальный метод космо-психо-логоса в изучении национальных культур, их устойчивых форм и жанров, соотнесенных с национальной природой.   

Георгий Гачев. 1929 - 2008

В. Кожинов, поначалу разрабатывавший бахтинскую теорию романа,  двинулся затем в ряды славянофильских мыслителей и успешно их направлял и возглавлял в 1970-е – 1980-е, пока не был вытеснен геополитически более хищными и метафизически наглыми евразийцами.

Вадим Кожинов. 1930-2001 

Турбин был по преимуществу педагогом, Гачев - философом, Кожинов  — идеологом, Бочаров — филологом. Последний  в наибольшей степени остался "частным лицом", свободным от всяких трендов и направлений: ни к чему не примыкал, ничего не провозглашал, а писал о тех, кого любил, на языке  четкой филологической прозы, не впадая ни в жаргон какого-либо "изма", ни в ассоциативный произвол эссеистики.  Ни на что не покушался, не потрясал основ, за что и был любим всеми, тогда как три других "сироты" нажили себе много идейных врагов и стилистических насмешников. С. Бочаров в ряду других бахтинских сирот воспринимался как самый скромный, филологически совестливый, морально вменяемый, без идеологических и философских претензий.

В этой своей ничейности и вселюбимости, С. Бочаров, как ни странно, оказался ближе всех самому наставнику, М. Бахтину. Правда, Бахтин не был "ничейным" — он был "всехним". Каждый из него черпал, что хотел и сколько хотел: и философию, и культурологию, и антропологию, и лингвистику, и христианство, и экзистенциализм, и соборность, и русскую идею... Оттого оказалось так много бахтинских "кругов" и "кружков": от старших и сверстников (М. Каган, Л. Пумпянский, И. Канаев, П. Медведев, В. Волошинов) — до "сирот". Бочаров вышел из бахтинского круга — и не разомкнул его в прямую линию направления, а сжал просто в точку, в искусство глубоко личной филологии. Из всех "бахтинских сирот" он ушел последним, как будто поставив эту необходимую точку в конце эпохи.