Все записи
00:37  /  12.11.19

2058просмотров

Фехтовальщик. Памяти Льва Аннинского

+T -
Поделиться:

"...Во всей романтической литературе фехтуют, я любил читать такую прозу и с отрочества мечтал хоть чему-то выучиться — со шпагой, с рапирой…" Лев Аннинский, интервью Д. Быкову (2004).

Лев Аннинский. 7 апреля 1934 — 6 ноября 2019.

Впервые я увидел Льва Аннинского году в 1967, еще первокурсником. Он выступал в МГУ, если не ошибаюсь, на поэтическом семинаре Игоря Волгина. Я был очарован и покорен стремительностью и затейливостью его мысли. Он фехтовал словами — и, как я недавно узнал, действительно, занимался фехтованием. Это были смелые броски и изящные пируэты. Так впервые вошел в мое сознание образ публичного интеллектуала. Тогда и понятия такого не было: мыслитель, который обращается не к специалистам, а к широкой аудитории и при этом говорит не на конкретную тему, а заражает и электризует просто силой свободной мысли. Аверинцев и Мамардашвили возникли позже, уже в 1970-е, а Аннинский явил собой прообраз публичного интеллектуала еще в середине 1960-х. Тогда, в 1965 г., вышла его книга "Ядро ореха", виртуозная, бесшабашная и лишенная того добродетельного занудства, которое проскальзывало даже в писаниях самых либеральных, новомировских критиков.

Молодой Аннинский.

Познакомились мы лет 10 спустя, в "Дружбе народов", куда я пришел с какой-то статьей. Аннинский радостно выбежал мне навстречу, осмотрел с ног до головы и произнес: "Ну вот, я же говорил — новый Гершензон... И внешне очень похож". Мне это польстило, хотя я, конечно, услышал и национальную характеристику — но в устах Аннинского она не звучала обидно. Вообще ремесло критика для того и существует, чтобы задевать, обижать — но на Аннинского, кажется, никто не обижался. Мне он всегда напоминал Сократа — и не только лепкой большого лба, но и какой-то площадной, агорной своей подвижностью. В толкотне и столкновениях партий он везде был своим, заводилой, задирой, всеобщим любимцем, блестящим спорщиком. Но главное, подобно Сократу, он всегда спорил с самим собой, опровергал, сомневался. Наносил удары по собеседникам — и тут же сам их отражал. Он был по сути диалектиком, акушером мысли. По этой гибкости и переметчивости ума его можно было сравнить с Василием Розановым, но он был начисто лишен двуличия и коварства. А если выступал с разных сторон, и за тех, и за этих, и за либералов, и за почвенников, то это было своего рода лирическое метание слишком широкого ума ("я бы сузил"). Он не щадил самого себя — но при этом и не уничижался паче гордости, не впадал в юродство. Во всех этих дебатах для него была важна не столько истина, сколько острота мысли, огонь, высекаемый сшибкой мнений. Поэтому обижаться на него было нелепо: он не утверждался за чужой счет, напротив, легко подставлялся, обнажал уязвимость своей позиции, вызывал огонь на себя, на предрассудки любимой мысли...

Потом я попал в трудную ситуацию. В начале 1980-х меня избрал мальчиком для идейного битья ныне совсем забытый, а тогда ведущий официальный критик Юрий Суровцев, секретарь Союза писателей и голос советской идеологии во всем, что касалось литературы. Он посвятил мне статью, заглавие которой говорит за себя: "Полемические маргиналии (Обязан ли литературовед занимать свою идеологическую позицию?)" — журнал "Знамя" 1981. А в 1983 г., уже при Андропове, Суровцев возвысил свой негодующий голос до "Правды" — в своей статье под железобетонным заглавием "Диктует жизнь". После чего мне до начала перестройки, до 1986 г. перекрыли кислород во всех журналах (об издательствах и не говорю — первую книгу я смог выпустить только в 1988 г.). Лев Аннинский был первым и, по сути, единственным, кто публично меня защитил, опубликовав тогда в "Юности" статью "Анализируя легенды", которая заканчивалась призывом "Читайте Эпштейна!" Это было сильным протестным жестом после публикации "Правды".

Вместе с тем он преподнес мне хороший моральный урок, который не устарел и сегодня. После нападок партийной прессы я жаловался друзьям и коллегам на несправедливые гонения — а Аннинский в разговоре меня одернул: а на что вы, собственно, жалуетесь? Вот этот эпизод из моего дневника:

"21 апр. 1983 Вчера у Анненского в "Дружбе народов"... Сказал, что опять ожидается выступление Суровцева против меня. "Вы один последовательно выделяетесь немарксистской методологией – и хотите, чтобы вас оставили в покое. Только такое деяние есть поступок, которое сознательно берет на себя свои последствия"."

Вот именно! Знаешь, против чего выступаешь, — так имей смелость взять на себя последствия.

Когда гласность продвинулась уже достаточно далеко, я принес Л.Аннинскому в "Дружбу народов" свою рукопись "Великая Совь. Странноведческий очерк" (именно так, с двумя "нн": странноведение — это наука о странностях одной полуночной страны, обитатели которой почитают Сову как своего тотемического предка). В СССР книга так и не вышла, но в начале 1989 г. я читал фрагменты из нее по Би-Би-Си — об обитателях Сови, которых я называл "совками". Впоследствии Л. Аннинский опубликовал большую и, как всегда, талантливую статью об этой книге — "Совки Минервы". Я поинтересовался, встречалось ли ему раньше это слово. Он ответил письмом:

"...Насчет термина "Совок". Я его впервые услышал от младшей дочери в декабре 1990 года. Она тогда со школьным классом ездила на неделю во Францию и рассказывала, как они, пересекая границу СЮДА (т. е. на обратном пути) с отвращением говорили: "В Совок возвращаемся." Должен сказать, что в тот момент мое отвращение к их наглости было равно их отвращению к моей стране; я этот термин возненавидел, о чем при случае и заявлял публично и печатно, ни в коем случае это слово ОТ СЕБЯ не употребляя; в диалоге с Вами употребил - Вам в ответ, и уже смирившись с тем, что словечко вошло во всеобщее употребление. Не исключаю, что Ваши радиозаписи весны 1989 года повлияли на процесс утверждения его в молодежном слэнге и даже стали его открытием. Мне психологически трудно Вас с этим поздравить по вышеуказанной причине (мое отвращение к термину), но, если это важно с точки зрения источниковедения, - с готовностью свидетельствую, что авторство - Ваше". Лев Аннинский, 2 июня 1996 г.

В этом пассаже — весь Аннинский. Доброжелательный — и при этом нелицеприятный. Кстати, и я не слишком люблю слово "совок". В "Великой Сови" так называются самые забитые граждане, работяги, добыватели мышей, серенькие, как сумерки. А правит в ней совсем другая порода —совцЫ.

В Аннинском поражает размах и пестрота интересов, всегда неожиданных и как бы поперечных всему предыдущему. Кто бы из порядочных людей взялся в 1971 г. издать книгу о Николае Островском? — и это после "Ядра ореха", книге о физиках и лириках, об экспериментах шестидесятников! Аннинский написал о Павке Корчагине — да так, что после оскомины школьных уроков о соцреализме это был глоток свежего воздуха, книгой даже торговали на черном рынке. Книги о "серебряном веке" — и о "красном веке". Книги о грузинской литературе — и o литовской фотографии. О Льве Толстом и о Михаиле Луконине. Между всеми этими бросками в разные темы нет никакой логической связи; о движении мысли у Аннинского можно сказать, что она "запутанна, как честные зигзаги у конькобежца в пламень голубой" (О. Мандельштам. Памяти Б. Н. Бугаева (Андрея Белого)).

Мне кажется, что характер Аннинского больше всего выразился в книге "Три еретика: повести о Писемском, Мельникове-Печерском, Лескове" (1988). Он сам был еретиком и стремился только к одному — взорвать чересчур укрепленные конструкции любой эстетики и идеологии. Сам Аннинский, как Протей, не исповедовал никакой эстетики и идеологии — и этим отличался от правых и левых, от архаистов и новаторов. И вместе с тем он не был равнодушным эклектиком, усталым скептиком, холодным релятивистом, послушным флюгером. Он был не за и не против, он был между, там, где нечто новое, малопонятное напряженно билось, искало выхода между укрепленных платформ. С таких позиций нельзя было идти на штурм, вести за собой — можно было лишь оставаться вольным стрелком. Поэтому он выжил, искренне и стремительно передвигаясь в самых разных идейных пространствах. Он был страстным еретиком всех партий, пытаясь найти и раздуть живую искру в самых разных позициях: от декадентства до соцреализма, от авангарда до почвенничества.

Лев Аннинский — это энциклопедия русской литературы поздней советской поры. Точнее, вики-педия — ведь слово "вики", взятое из гавайского языка, означает "быстро". По быстроте реакций, по всеотзывчивости, по меткости попаданий, угадок, определений ему не было равных. Никто с большим правом не может называться энциклопедистом 1960-х — 1980-х гг. (разве что Вяч. Вс. Иванов и В. Топоров — но это совсем иная сфера, академическая). А поскольку жизнь в своих глубочайших проявлениях тогда становилась именно литературой и почти не имела другого публичного выхода, то Аннинского можно считать и энциклопедистом русской жизни. Замедляясь в своем историческом течении, эта жизнь ускорялась во вспышках его мысли, в его метафорах, парадоксах, параболах. Аннинский не был диссидентом, он считал, что нужно принимать законы и обычаи того общества, в котором живешь. Но он был ускорителем. Он мыслил не "иначе", а "быстрее", он опережал и подталкивал. И российское время, отчасти благодаря его усилиям, возобновило течение свое. С середины 1980-х страна вступила в эпоху "ускорения" (так она поначалу и называлась — еще до "гласности" и "перестройки"). Стали происходить события, в которых было много горячего, сумбурного, не вполне логичного, но эмоционально дразнящего. И тогда в почерке времени мы узнали скоропись Льва Аннинского.

Газетный вариант в "Новой".

Комментировать Всего 30 комментариев

Миша, прекрасная статья памяти яркого интеллектуала, спасибо. Но что же с ним случилось в последний десяток-другой лет жизни, почему его не было слышно? Или было, но я как-то пропустил? 

Я мало встречался с Львом Александровичем в постсоветские годы. Однажды пересекся в Бостоне, однажды в Москве.  Кажется, он не слишком горячо принял даже перестройку, не говоря уж о развале СССР, и настороженно относился к российской диаспоре на Западе. Как ни странно, он был в высшей степени советским человеком — не в официозном, тоталитарном, а в романтическом, утопическом ключе. Может быть, единственным человеком, где эта утопия жила и была эмоционально приподнятой и интеллектуально насыщенной, был сам Аннинский.

Его историческая и духовная почва — шестидесятничество и все светлое, что принес этот период (вспомним споры лириков и физиков и "9 дней одного года").  Он не только почти всю жизнь проработал в журнале  "Дружба народов", он сам был  воплощением этой дружбы. Не только как сын еврейки и донского казака (которому посвятил поразительный труд "Жизнь Иванова"), —  но и как неутомимый исследователь и ценитель всего грузинского,   армянского, литовского,  украинского, белорусского, среднеазитского, — всего, что на этой почве многонационально произрастало. И не мог принять распада этого единства, которым жил, — для него это было не официозом и доктриной, но любовью и призванием. 

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров, Борис Цейтлин

В отношении к СССР он наверное похож на Дмитрия Быкова.

Лев Аннинский был историческим однолюбом — при всей остроте и подвижности своего ума.  Он любил то время и ту страну, в которых  ему выпало жить, и жаждал счастья и углубленных отношений с ними, не допуская никаких измен. Он по всему своему складу, и личному, и общественному, был однолюбом. Но внутри своей любви он был максимально широк, как будто следуя завету бл. Августина: "Люби Бога и делай, что хочешь". При том, что в Бога не верил и считал себя потомственным атеистом.   

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Анна Квиринг

комментарий Эдуарда Гурвича

Эдуард Гурвич попросил меня вставить его комментарий, у него сейчас нет технической возможности. Вот его текст:

-------------------------------------------------------

Имя Аннинского в критике много лет терзало моё воображение. Я многое не понимал в его позиции. Он, скажем, мог напечатать текст и в "Новом мире", и в "Октябре", а потом посмеиваться - мол, и там, и там ругали. Но то, что он не принял с энтузиазмом перестройку, гласность и прочее, почему-то не было для меня неожиданностью... А тут заглянул в интернет и увидел, что его позиция была НАД. Он Время, Эпоху винил, а не народы, которые воевали. И не Власть, не Режим, не Вождей. Он полагал, что имел на это право, потому что, мол, его родители - казак и евреечка- встретились вопреки пережитым погромам на Украине...

Дословно: "мою бабушку убили на Украине погромщики. Отец делался красным. Донской казак и евреечка не увидели бы друг друга, если бы не Революция".

Словом, всё Божье. Хорошая, мудрая позиция. В этой связи его атеизм показался мне сомнительным. К тому же, вот слова Аннинского в одном из интервью:

"Надо вовремя прочесть Евангелие. Во-вре-мя! Я очень поздно прочел. Сначала я прочел много о Евангелии, когда читал русских философов. Надо было бы прочесть Евангелие еще в детстве. Я понял, что это великое произведение человеческого духа. За тысячелетиями отобранными текстами стоит читательский миф. Вы читаете и думаете: Боже, сколько там всего намешано. Но, если вы уже подготовлены, вы вычлените для себя близкое вам. Это святой, сакральный текст. Эти тексты носят сакральный смысл, потому что они намолены. Когда вы их читаете, на вас глядят века. И в Коране намоленные тексты. И я, христианин, хорошо понимаю мусульман, которые боятся потерять эту культуру. Великие религии должны мирно сосуществовать. Дай Бог, чтобы не было соперничества. Иначе – гроб. Конец. Вот такого рода тексты должны быть прочитаны вовремя, а если не вовремя, так все равно должны быть прочитаны."

Эту реплику поддерживают: Елена Котова, Алексей Буров

Спасибо, дорогая Анна, приехал в Лондон только что, проверил - починила ДР систему "Ответить". Так что можно при случае и поговорить тут;))

Эту реплику поддерживают: Елена Котова

Ну, мне кажется, Аннинский был не из тех "православных" людей, что в Бога не верят. Раз христианин, значит не атеист. Спасибо за цитату, Эдуард! Он прав, конечно: в своей основе великие религии не противоречат одна другой. Их противоречия кажущиеся или второстепенные и преодолимые. Об этом писало немало глубоких мыслителей. Из соотечественников — Даниил Андреев, например, в Розе Мира. 

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Михаил Эпштейн Комментарий удален автором

Спасибо, Миша. Тут время высказывания может быть важным. Иные атеисты с годами перестают ими быть. 

Прочитал это интервью: https://www.pravmir.ru/lev-anninskij-svoj-nacionalnyj-kod-nado-znat/

Видно, что для Аннинского Евангелие и  Коран — это прежде всего намоленные тексты, принадлежащие разных культурам. Потерять эти тексты — значит потерять культуру. Нет, он не был атеистом, но секуляристом чистой воды, и в таком качестве достоин уважения.

Что значит "секулярист", Миша? Признающий за религиозной картиной мира лишь социальное, экзистенциальное, моральное значения, и игнорирующий онтологическое?

В отл. от атеиста, отвергающего религию, для секуляриста религия — важная часть культуры, наряду с литературой, наукой и т.д., но не более того.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Спасибо Вам, Алексей, за это замечание по моему комментарию через Анну - у меня были технические проблемы, и я никак не мог войти в окошко "Ответить" и "Комментировать". ДР всё-таки справилась с этой проблемой. По сути, я ниже написал Михаилу Эпштейну. Мне, в самом деле, интересно, как Аннинский  балансировал со своим христианством при том, что мать его была еврейкой... Похоже, выбрал именно христианство. А может быть, решил для себя именно так, как Вы заметили : "в своей основе великие религии не противоречат одна другой"

Не помню, чтобы я прямо разговаривал с Аннинским на эти темы. Я чувствовал, что это не его чашка чая. Но Михаил Сергеев вспоминает в Фейсбуке:"Mikhail Alyona Sergeev.Я встретился и познакомился с Аннинским на одной из конференций славистики и тогда узнал от него, что он "потомственный атеист". Говорил он это с гордостью. До сих пор жалею, что не спросил, в каком поколении..."

Смею, Михаил, вмешаться в Ваш диалог с Анной - я не мог напрямую написать Вам и сказать добрые слова об этой Вашей статье.  Тут много интересного для меня. Например, замечание - в самом деле, Аннинский не был диссидентом. Хорошо бы понять причины. Второе, и очень важное для меня. На первый взгляд, в его жизни вопрос самоидентификации - еврей он или русский, для него не стоял. Он без сомнения, был человек русской культуры. Но ведь почему-то  кинулся  исследовать и писать о роде своём - и по отцовской, и по материнской линии. Ровно, как мой сын на моих глазах последнее десятилетие. Позволю себе эту параллель- сын вдруг отыскал корни - и русские, и еврейские аж до 17 века... В целом, эти его поиски самоидентификации и стали одним из главных мотивов моего "Романа Графомана".Кончилось для него тем, что с начала этого месяца - он в Нью-Йорке, гм, в еврейской общине.... Ну, и последнее. Вы упомянули, что Л. Аннинский   "фехтовал словами — и, как я недавно узнал, действительно, занимался фехтованием". Это для меня очень интересно. Не припомните, где Аннинский об этом писал? Светлой  памяти. И спасибо Вам.

Эдуард, главное сочинение Аннинского — 13-томное исследование жизни предков: и по отцовской, и по материнской линии, а также предков жены. "Жизнь Иванова" (его отца), которую он давал мне читать еще в начале 80-х, - опубликована.  Я думаю, проблема выбора национальной религии (между иудаизмом и христианством) его не интересовала. Он был интернационалистом, глубоко советским в этом смысле человеком. Его интересовали безумные повороты и прихоти истории в судьбах его предков. О фехтовании Аннинский говорит в беседе с Быковым, см. эпиграф.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич, Анна Квиринг

вмешаться в Ваш диалог с Анной

- дорогой Эдуард, это, конечно, Ваш диалог с Михаилом: комментарий Ваш, я только почтальон :). Я бы не рискнула что-то говорить об Аннинском "от себя": я несколько раз видела его в телевизоре на "Культуре", когда ещё смотрела телевизор. Он участвовал в ток-шоу, снимал документальные фильмы и целые циклы, вел авторские программы, например, этой весной показывали цикл его программ и программу "Линия жизни" - с ним и о нём, к его 85-летию - но это я уже не видела, я теперь почти не смотрю телевизор, хотя передачи "Линия жизни" обычно интересны - надо будет посмотреть запись.

Я успела его заметить и отметить, но не успела изучить, прислушаться.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич

Ох, лучше б я не читал интервью с Д. Быковым 70-летнего Льва Аннинского ( 2004 г.).Ну, посудите сами:

Сначала был советским, потом антисоветским, а теперь синтетическим...

Со Сталиным мы консолидировали страну и выиграли войну...

" Проза Ерофеева, если можно так выразиться, сперматоцентрична: всё есть сперма. Проза Сорокина, зацикленного на еде и определённых отправлениях, сводится к тому, что мир состоит из еды и дерьма. Проза Пелевина — наиболее из них талантливого — сводится к тому, что всё есть кокаин..."

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Может быть, здесь отчасти дело в интервьюере, Быков знатный провокатор :)

Мне понравилось из интервью, ссылку на которое дал вчера Михаил:

"А вообще я читаю и слушаю, что во мне происходит. Когда-то Бежин обо мне писал, как о критике, что я пускаю себя как простодушного читателя, как собачку на веревочке, следом иду как хозяин этой собачки и слушаю, что происходит с собачкой. То есть внутри меня живет простодушнейший читатель. Простодушнейший."

Я бы сказала, что это "антипод" стиля Быкова - у Быкова, как мне кажется, интерпретации далеко не "простодушные", напротив - яркие, выразительные, как сам Быков, и говорящие больше о нём, чем об интерпретируемом тексте.

Не думаю. что дело в провокативности Д.Быкова. Тут скорее вылезает другой вывод, если говорить о современной России - какова литература, такова и критика.

Ну, посудите сами:

дело не в Сталине, а в нас , и следом вывод : это одна субстанция;

противопоставлять славянофилов и  западников  -  ложно, ибо сущность одна;

Русские — не нация, а сверхнация. Это кафолический народ, объединяющий и тунгуса, и друга степей калмыка, и казака, и еврея;

о литературе: с реальностью работают Маринина и Донцова. Та и другая - умные, интеллигентные женщины, аналитики, и прочее... -   а не эти  спермацентрики,говноеды и кокаинисты:).

Ну, насчет Сталина - Вы же знаете, даже очень умные люди порой попадают в эту же ловушку, если недостаточно задумываются об этом. (Вот живой пример только что слетел с "активных обсуждений".)

Насчет "национальной идеи" - это вообще, думаю, подарок дьявола: рано или поздно, так или иначе всё, что через эту идею делается хорошего и доброго, оборачивается злом.

А насчет литературы и авторов... как критик, думаю, он имел право на свой взгляд. (и я, наверно, совсем "простодушный читатель": если вычесть из его "формул" экспрессию и некоторую "клоачность", то я бы скорее согласилась с ним).

Ещё из фб-некролога Д.Драгунского:

"Критический метод Аннинского был по-своему замечателен. Он, как мне кажется, наследовал крупнейшим русским критикам XIX века, вроде Белинского, Писарева, Добролюбова - а также Каткова и Суворина. Особенно последним, с их резким переходом от революционности к охранительству.

Но самое главное, что унаследовал Аннинский от этих столпов русской критики - пристальное внимание к "что написано, о чем написано, в каком духе написано" - при некотором пренебрежении к "как написано". Сказать короче - этика и политика подминали эстетику.

Но мало того! Аннинский сделал еще один шаг. В полемике с Юрием Трифоновым он сказал (цитирую по памяти): "Я такой же писатель, как и вы. Только вы пишете о жизни, а я - о ваших книгах. Смешно, если кто-то будет вам говорить, что "на самом деле в жизни всё не так, как вы пишете!". Точно так же смешно, когда вы мне говорите: "на самом деле в моих книгах все не так, как вы пишете!" Для вас объект творчества - жизнь, для меня - ваши книги"."

Хорошо, хорошо, дорогая Анна, Вы развернули этот разговор. И не только  ради того, чтобы сохранить память  и не порочить её ( я тут без всяких предрассудков, но всё же), а и ради того, чтобы  расставить точки над сказанным Львом Аннинским. И очень уместно,  через Драгунского, Вы привели разговор критика и писателя.Замечу только от себя - все мы в своё время "переболели" влиянием  на нас революционных демократов, отползали  от них в сторону эстетики... Но и сегодня надо, надо нам оглядываться на то, от чего вроде бы отползли. Конечно, литература  не отображает жизнь, как и критика не отображает литературу. Взаимовлияние отрицать глупо, но литература - это литература, критика - это критика, а жизнь - совсем другое. Литература,  критика, искусство, вообще,  имеют лишь опосредованное  отношение к действительности...

Вы же, Анна, стОите тут  в Снобе своими комментариями больше многих из нас, вместе взятых:). Вижу по времени - не смогли уснуть и пришли сюда комментировать меня. Ну, и я тоже, вслед за Вами... Спасибо Вам.

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Я от Аннинского это слышал неоднократно: что критика — это сверхлитература, металитература и призвана точно так же противостоять литературе, как литература — реальности.  Он видел во мне единомышленника после первой моей большой ст. в "Вопросах литературы", которая так и называлась: "Критика в конфликте с творчеством" (1975), но была написана целиком на современном западном материале.

Эту реплику поддерживают: Елена Котова, Анна Квиринг

Двое суток в "Реплике дня" комментарий насчёт Сталина. Может, в  самый раз  снова подумать, отчего в наше время  умные люди попадают в одну и ту же ловушку. Замечено: в приговоры современника, оценки, впечатления о своей Эпохе  обычно вплетается столько второстепенного, что  безошибочно разобраться в этой путанице мало кому под силу. Да, в суждениях Аннинского проглядывает  терпимость, желание уйти от суровых заключений. Но что оставалось ему делать, коли он решил: его место в России, только в России,  при любых обстоятельствах. А скажем, критик и литератор  Борис Зайцев делился: "При всей моей глубокой любви к родине, должен сказать, что в данных условиях я не мог бы там быть свободным писателем и человеком. Поэтому при всей, во многих отношениях, горечи эмиграции, я никогда не жалел, что оставил Россию."

С определением же места критика, сочинителя в литературе после его смерти  торопиться, как я думаю, не следует.  Надо дать поработать Времени.   Время судит вернее не потому, что дети умнее отцов, а потому, что Времени судить легче: всякая мелочь исчезает,  всякое постороннее отпадает...  Возможно, по этой  причине опытный Художник не  подпускает Эпоху слишком близко к себе, держит её на расстоянии.  Инстинкт  подсказывает Художнику необходимость сознательно отдалиться от главных событий,  чтобы справиться с нюансами. Инстинкт определяет  отбор, строй и суть этих нюансов, да и сам  язык строит для изложения их. Скажем,  стремление писать о том, что чувствует побеждённый, а не победитель, падший, а не герой...

И не так уж важно, что думает Художник о собственной судьбе, о собратьях по перу. Важно, что он видит, когда вкладывает в уста своих героев мысли об Эпохе, в которой ему довелось жить. Можно простить и Критику, и Художнику любой абсурд вне Творчества, вот в чём дело. Да, Толстой говорил глупости, а писал умно.  Графоманка же пишет плохие романы, а говорит умно об экономике, о политике, да почти обо всём. И что?

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Сказать короче - этика и политика подминали эстетику.

Не могу не вставить своих пяти копеек, с неделю не могла отойти от смерти Льва Александровича, хотя это, увы, было ожидаемо, он был очень боле в последние три года. Буквально с отрочества, с читки Нового мира, Дружбы народов, Иностранки,  Л.А. был для меня камертоном вкуса в литературе и отношения к реальности в определенной мере. Узнала его лично в 2014, когда неожиданно раздался звонок.  У меня аж дыхание перехватило: мне звонит сам Анненский.  Лев Александрович, без просьб, сам вызвался написать рецензию на мой роман.  А через год -- еще на один, и еще через год -- снова.  Вот в этот период мы много общались, и у меня сложилось впечатление, что ЛА уже перерос литературу как таковую.  Ему действительно более интерсны были масштаб произведения, тема, заложенные в нем политические пристрастия и философия, нежели художественные особенности в узком смысле слова. Не берусь судить, был ли он советский, постсоветский, антисоветский, etc -- но меня всегда поражало и несколько коробило, что при той боли, с которой он думал и писал об уделе России, о ее трагедии, он крайне скептично относился и к западным демократия, на грани неприязни. Это было для меня загадкой.  Но "советским" все же он точно не был: мне достаточно было послушать одну его лекцию о Маяковском в лит.ин-те-- ЛА буквально с землей сровнял  ( не работы!). мировоззрение Маяковского.  И снова строил свои общественно-философские суждения в гораздо большей мере, чем делал суждения о его  стихах. 

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Елена, попытаюсь понять, почему Аннинский с неприязнью относился к западной демократии. Мы тут, в России, пролили столько своей и чужой крови, залили ею полмира. Наши отцы и дети убивали друг друга, гибли в лагерях, наши матери и сестры рано старели от горя и одиночества... Голод, унижение, насилие, страх, тоска. Неужели все это напрасно? А они там, без крови и страха, построили благополучное общество, всего вдоволь, и магазины, и университеты по  высшему   разряду, и литература, и философия, и кино — крупнейшие имена, свободные умы, любимцы мироздания. Почему им все с плюсом, а нам  все с минусом? Мы ведь больше страдали, больше боролись, приносили больше жертв.   Неужели никакой прибавки, награды, никаких новых смыслов не добыто в итоге? Этот вопрос, эта огромная метафизическая обида мучила Аннинского, может быть, даже бессознательно для него, как и многих в его поколении, например, моего любимого университетского учителя В. Хализева. Он прямо не высказывался против Запада, но в глубине души, мне казалось, не мог простить ему этого благополучия.

Не смею судить по содержанию - сужу по форме: Миша, текст - супер. Что ни абзац, то наслаждение - всё скопировала себе, спасибо!

Спасибо, Аня! Для меня это важно.

С Левой Аннинским мы были знакомы наверняка дольше всех рецензентов. Неоперившимися юнцами мы дружили домами.  Точнее дружили наши жены.  Лева был моложе меня, но умнее. Он учил, я внимал. Я не поспевал за за его мыслью. Был в моей жизни только еще один человек за чьей мыслью я не поспевал, -- Бжезинский.  Но в обоих случаях я чувствовал, что друзьями мы никогда не станем, в разведку я бы с ними не пошел.

Я не позволил бы себе вмешаться в эту великолепную (спасибо Мише!) дискуссию, если б не замечание Драгунского, что учился Лева одинаково у Белинского и у Каткова, у Добролюбова и у Суворина. То есть у красных из красных и у черных из черных.

Это помогло мне ответить, наконец, на вопрос, мучивший меня годами. Когда я писал свою самиздатскую рукопись (которую у некоторых читателей есть теперь возможность помотреть как трилогию "Россия и Европа", а иные этой возможность даже воспользовались), приходилось мне каждый вечер решать, к кому из друзей отвезти на сохранение очередной ее кусок. Мысль отвезти его Аннинским у меня НИКОГДА не возникала.

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг

Александр, мне бы такая мысль тоже не пришла, но не потому, что я боялся бы доноса, а потому, что я не стал бы подставлять такого общественно значимого человека, который у всех на виду,  — а заодно с ним у всех на виду была бы и моя рукопись. :)

Эту реплику поддерживают: Анна Квиринг