"...Во всей романтической литературе фехтуют, я любил читать такую прозу и с отрочества мечтал хоть чему-то выучиться — со шпагой, с рапирой…" Лев Аннинский, интервью Д. Быкову (2004).

Лев Аннинский. 7 апреля 1934 — 6 ноября 2019.

Впервые я увидел Льва Аннинского году в 1967, еще первокурсником. Он выступал в МГУ, если не ошибаюсь, на поэтическом семинаре Игоря Волгина. Я был очарован и покорен стремительностью и затейливостью его мысли. Он фехтовал словами — и, как я недавно узнал, действительно, занимался фехтованием. Это были смелые броски и изящные пируэты. Так впервые вошел в мое сознание образ публичного интеллектуала. Тогда и понятия такого не было: мыслитель, который обращается не к специалистам, а к широкой аудитории и при этом говорит не на конкретную тему, а заражает и электризует просто силой свободной мысли. Аверинцев и Мамардашвили возникли позже, уже в 1970-е, а Аннинский явил собой прообраз публичного интеллектуала еще в середине 1960-х. Тогда, в 1965 г., вышла его книга "Ядро ореха", виртуозная, бесшабашная и лишенная того добродетельного занудства, которое проскальзывало даже в писаниях самых либеральных, новомировских критиков.

Молодой Аннинский.

Познакомились мы лет 10 спустя, в "Дружбе народов", куда я пришел с какой-то статьей. Аннинский радостно выбежал мне навстречу, осмотрел с ног до головы и произнес: "Ну вот, я же говорил — новый Гершензон... И внешне очень похож". Мне это польстило, хотя я, конечно, услышал и национальную характеристику — но в устах Аннинского она не звучала обидно. Вообще ремесло критика для того и существует, чтобы задевать, обижать — но на Аннинского, кажется, никто не обижался. Мне он всегда напоминал Сократа — и не только лепкой большого лба, но и какой-то площадной, агорной своей подвижностью. В толкотне и столкновениях партий он везде был своим, заводилой, задирой, всеобщим любимцем, блестящим спорщиком. Но главное, подобно Сократу, он всегда спорил с самим собой, опровергал, сомневался. Наносил удары по собеседникам — и тут же сам их отражал. Он был по сути диалектиком, акушером мысли. По этой гибкости и переметчивости ума его можно было сравнить с Василием Розановым, но он был начисто лишен двуличия и коварства. А если выступал с разных сторон, и за тех, и за этих, и за либералов, и за почвенников, то это было своего рода лирическое метание слишком широкого ума ("я бы сузил"). Он не щадил самого себя — но при этом и не уничижался паче гордости, не впадал в юродство. Во всех этих дебатах для него была важна не столько истина, сколько острота мысли, огонь, высекаемый сшибкой мнений. Поэтому обижаться на него было нелепо: он не утверждался за чужой счет, напротив, легко подставлялся, обнажал уязвимость своей позиции, вызывал огонь на себя, на предрассудки любимой мысли...

Потом я попал в трудную ситуацию. В начале 1980-х меня избрал мальчиком для идейного битья ныне совсем забытый, а тогда ведущий официальный критик Юрий Суровцев, секретарь Союза писателей и голос советской идеологии во всем, что касалось литературы. Он посвятил мне статью, заглавие которой говорит за себя: "Полемические маргиналии (Обязан ли литературовед занимать свою идеологическую позицию?)" — журнал "Знамя" 1981. А в 1983 г., уже при Андропове, Суровцев возвысил свой негодующий голос до "Правды" — в своей статье под железобетонным заглавием "Диктует жизнь". После чего мне до начала перестройки, до 1986 г. перекрыли кислород во всех журналах (об издательствах и не говорю — первую книгу я смог выпустить только в 1988 г.). Лев Аннинский был первым и, по сути, единственным, кто публично меня защитил, опубликовав тогда в "Юности" статью "Анализируя легенды", которая заканчивалась призывом "Читайте Эпштейна!" Это было сильным протестным жестом после публикации "Правды".

Вместе с тем он преподнес мне хороший моральный урок, который не устарел и сегодня. После нападок партийной прессы я жаловался друзьям и коллегам на несправедливые гонения — а Аннинский в разговоре меня одернул: а на что вы, собственно, жалуетесь? Вот этот эпизод из моего дневника:

"21 апр. 1983 Вчера у Анненского в "Дружбе народов"... Сказал, что опять ожидается выступление Суровцева против меня. "Вы один последовательно выделяетесь немарксистской методологией – и хотите, чтобы вас оставили в покое. Только такое деяние есть поступок, которое сознательно берет на себя свои последствия"."

Вот именно! Знаешь, против чего выступаешь, — так имей смелость взять на себя последствия.

Когда гласность продвинулась уже достаточно далеко, я принес Л.Аннинскому в "Дружбу народов" свою рукопись "Великая Совь. Странноведческий очерк" (именно так, с двумя "нн": странноведение — это наука о странностях одной полуночной страны, обитатели которой почитают Сову как своего тотемического предка). В СССР книга так и не вышла, но в начале 1989 г. я читал фрагменты из нее по Би-Би-Си — об обитателях Сови, которых я называл "совками". Впоследствии Л. Аннинский опубликовал большую и, как всегда, талантливую статью об этой книге — "Совки Минервы". Я поинтересовался, встречалось ли ему раньше это слово. Он ответил письмом:

"...Насчет термина "Совок". Я его впервые услышал от младшей дочери в декабре 1990 года. Она тогда со школьным классом ездила на неделю во Францию и рассказывала, как они, пересекая границу СЮДА (т. е. на обратном пути) с отвращением говорили: "В Совок возвращаемся." Должен сказать, что в тот момент мое отвращение к их наглости было равно их отвращению к моей стране; я этот термин возненавидел, о чем при случае и заявлял публично и печатно, ни в коем случае это слово ОТ СЕБЯ не употребляя; в диалоге с Вами употребил - Вам в ответ, и уже смирившись с тем, что словечко вошло во всеобщее употребление. Не исключаю, что Ваши радиозаписи весны 1989 года повлияли на процесс утверждения его в молодежном слэнге и даже стали его открытием. Мне психологически трудно Вас с этим поздравить по вышеуказанной причине (мое отвращение к термину), но, если это важно с точки зрения источниковедения, - с готовностью свидетельствую, что авторство - Ваше". Лев Аннинский, 2 июня 1996 г.

В этом пассаже — весь Аннинский. Доброжелательный — и при этом нелицеприятный. Кстати, и я не слишком люблю слово "совок". В "Великой Сови" так называются самые забитые граждане, работяги, добыватели мышей, серенькие, как сумерки. А правит в ней совсем другая порода —совцЫ.

В Аннинском поражает размах и пестрота интересов, всегда неожиданных и как бы поперечных всему предыдущему. Кто бы из порядочных людей взялся в 1971 г. издать книгу о Николае Островском? — и это после "Ядра ореха", книге о физиках и лириках, об экспериментах шестидесятников! Аннинский написал о Павке Корчагине — да так, что после оскомины школьных уроков о соцреализме это был глоток свежего воздуха, книгой даже торговали на черном рынке. Книги о "серебряном веке" — и о "красном веке". Книги о грузинской литературе — и o литовской фотографии. О Льве Толстом и о Михаиле Луконине. Между всеми этими бросками в разные темы нет никакой логической связи; о движении мысли у Аннинского можно сказать, что она "запутанна, как честные зигзаги у конькобежца в пламень голубой" (О. Мандельштам. Памяти Б. Н. Бугаева (Андрея Белого)).

Мне кажется, что характер Аннинского больше всего выразился в книге "Три еретика: повести о Писемском, Мельникове-Печерском, Лескове" (1988). Он сам был еретиком и стремился только к одному — взорвать чересчур укрепленные конструкции любой эстетики и идеологии. Сам Аннинский, как Протей, не исповедовал никакой эстетики и идеологии — и этим отличался от правых и левых, от архаистов и новаторов. И вместе с тем он не был равнодушным эклектиком, усталым скептиком, холодным релятивистом, послушным флюгером. Он был не за и не против, он был между, там, где нечто новое, малопонятное напряженно билось, искало выхода между укрепленных платформ. С таких позиций нельзя было идти на штурм, вести за собой — можно было лишь оставаться вольным стрелком. Поэтому он выжил, искренне и стремительно передвигаясь в самых разных идейных пространствах. Он был страстным еретиком всех партий, пытаясь найти и раздуть живую искру в самых разных позициях: от декадентства до соцреализма, от авангарда до почвенничества.

Лев Аннинский — это энциклопедия русской литературы поздней советской поры. Точнее, вики-педия — ведь слово "вики", взятое из гавайского языка, означает "быстро". По быстроте реакций, по всеотзывчивости, по меткости попаданий, угадок, определений ему не было равных. Никто с большим правом не может называться энциклопедистом 1960-х — 1980-х гг. (разве что Вяч. Вс. Иванов и В. Топоров — но это совсем иная сфера, академическая). А поскольку жизнь в своих глубочайших проявлениях тогда становилась именно литературой и почти не имела другого публичного выхода, то Аннинского можно считать и энциклопедистом русской жизни. Замедляясь в своем историческом течении, эта жизнь ускорялась во вспышках его мысли, в его метафорах, парадоксах, параболах. Аннинский не был диссидентом, он считал, что нужно принимать законы и обычаи того общества, в котором живешь. Но он был ускорителем. Он мыслил не "иначе", а "быстрее", он опережал и подталкивал. И российское время, отчасти благодаря его усилиям, возобновило течение свое. С середины 1980-х страна вступила в эпоху "ускорения" (так она поначалу и называлась — еще до "гласности" и "перестройки"). Стали происходить события, в которых было много горячего, сумбурного, не вполне логичного, но эмоционально дразнящего. И тогда в почерке времени мы узнали скоропись Льва Аннинского.

Газетный вариант в "Новой".