Все записи
МОЙ ВЫБОР 17:31  /  20.11.19

538просмотров

Лев Аннинский. Совки Минервы

+T -
Поделиться:

Статья Льва Аннинского "Совки Минервы" (1995 г.) — блестящий конспект-комментарий к моей книге "Великая Совь" (1984-1988), а по сути — к тому циклическому мифу о людях-совах, очередное возрождение которого наблюдается сегодня на наших глазах.

Великая Совь. Философско-мифологический очерк. Нью-Йорк: Слово/Word, 1994. 177 с.

Сначала, чтобы ввести читателя в курс дела, я приведу эпиграфы к книге и два кратких отрывка (из Предисловия и из главы "Социальные группы").

       Товарищи, мы любим солнце, которое дает нам жизнь, но если бы богачи и агрессоры попытались захватить себе солнце, мы бы сказали: Пусть солнце погаснет, пусть воцарится тьма, вечная ночь...    

  Лев Троцкий. 11 сентября 1918 г.

    Мы усталое солнце потушим,                                                                                                                  Свет иной во вселенной зажжем.     

Андрей Платонов. Стихотворение "Вселенной".

    Я проснулся в колыбели -                                                                                                            Черным солнцем осиян.        

Осип Мандельштам. "Эта ночь непоправима..."

    Совы не то, чем они кажутся.        

  (Из голливудского фильма "Красный фонарь",1919).

                                    Из Предисловия

К этой книге меня привела любовь к совам, странно соединившаяся с моей нелюбовью к стране Советов.   Как можно было не любить сов всякому, кто с отрочества бредил философией и читал у Гегеля про "сову Минервы, вылетающую в сумерках", а еще раньше, в детстве, рассматривал в учебниках картинку богини мудрости  Афины с совой на шлеме или на жезле?   Связав сов и Советы сначала насмешливо и почти каламбурно, я постепенно стал входить в глубь этого корневого созвучия. Разве не была страна Советов, как обратная сторона Земли,  покрыта мраком для всего остального мира, и разве не процветала в этом мраке своя тайная мудрость, которая открывается лишь в дебрях ночи? Разве не восходило над этой страной свое "обратное" светило, испуская черное сияние, и разве не посвящалась вся жизнь этих граждан ночи овладению искусством незримого полета, который должен был перенести их в заочные области  ангельского бытия?

Постепенно в моих вечно спешащих, хмурых, угрюмых, нахохлившихся согражданах, а также в их вождях с немигающим, пронзительным взглядом для меня проступило нечто неисправимо совье. Я почти научился их любить, как собратьев в поиске мудрости, как слуг неведомой им Афины и последователей непрочитанного ими Гегеля. Да, все мы в обрамленье черных перьев поклоняемся Минерве. Высокая болезнь - тоска по черному бархату космоса, по непроглядной ночи Вселенной, по сокровенному мраку Абсолюта   - вдруг явилась мне в моих пасмурных соотечественниках  И предстали передо мной в угольных опереньях все эти до боли знакомые лица: величавые, гневные совцы, под которыми крушатся кроны старых дубов; пронырливые, говорливые совейцы, которые выглядывают на горизонте восход нового солнца; незаметные, серенькие трудяги-совки, шныряющие по чащобам в поисках прокорма для своих полуголодных семей и кормящие своим неутомимым трудом недоступных обитателей вершин.  Особенно я полюбил совков, у которых тени гуще всего ложатся на отечные, сумрачные лица и которые своей  стертостью, призрачностью  уже и впрямь напоминают ангелов ночи.

    Эзотерика советского мира стала  сливаться с биологией и этологией его крылатых пращуров. Перечитав всю доступную мне литературу о семействе совиных, я понял, какие могучие силы природы были вовлечены в создание теневого царства и его дальнозорких обитателей. Так я пришел к выводу о забытых тотемических предках, неуклонно влияющих на судьбу своего "совьего" народа - откликающихся то в звучании его имени, то в особом устройстве ушных раковин или шейных позвонков, то в обрядах ночной совещательной мудрости и хохочущей клятвы. Это совиное племя нельзя путать с историческими народами, вроде России или Китая, в окружении которых оно живет, потому что само оно является доисторическим и сверхисторическим, оно плод тотемической фантазии, которая в своем отрыве от истории вынуждена внедряться в генетические клетки и производить странные химерические образования вроде людей-сов.

                           Из главы "Социальные группы"

Совки шмыгают в основном по низам, их дело - добывать мышей. Цвет у них такой серенький, что в сумерках не различишь, поэтому мыши, так сказать,  сами идут к ним в когти. Многие совцы и совейцы считают совков образцовыми представителями всего великосовского народа. В отличие от совцов, которые сидят на вершинах, и совейцев, которые глядят в просветы, совки постоянно живут и охотятся в сумерках за серыми, как сумерки, мышами, и сами серые, как сумерки, - значит, они вполне уподобились тому, среди чего пребывают, выполнив философский завет: "свет определяет отсвет, тень определяет оттенок". Поэтому они даже больше, чем совцы, заслужили право считаться образцовыми гражданами Великих Сумерек, и их портретов, нарисованных угольными карандашами, гораздо больше представлено на грифельной Доске Почета, чем других групп.

    В охоте за мышами, то и дело ударяясь о ветви,  обдираясь о кусты и колючки, совки растеряли почти все перья - остались только крылья - и достигли такой бесшумности и невидимости, что почти сравнялись с ангелами. Один самокритичный совеец справедливо писал: "Если совейцы пытаются вступить в общение с ангелами, угадать их очертания в разгорающейся заре,  то совки, благодаря ежедневным усилиям, сами становятся ангелоподобными. Наша задача - спуститься поближе к земле, внимательно рассмотреть этих ангелов во плоти, изучить их, отобразить на картинах и чертежах, чтобы уже не вслепую, а научно искать бесплотных собратьев" (из статьи "Ближе к предмету нашей заботы!").

             Лев Аннинский.   СОВКИ МИНЕРВЫ

         (журнал "Свободная мысль", 1995, 9, С. 97-107)

Отпечатанная компьютерным способом книга М. Эпштейна «Великая Совь», на мой "совковый" нюх, все-таки отдает Самиздатом, хотя на титуле, помимо нью-йоркского адреса издателя, стоит каталожный номер Библиотеки Конгресса США и черная зловещая сова на обложке исполнена художником Кноппом весьма профессионально и вполне серьезно.

Профессор университета Эмори в Атланте выпустил книгу уже «там», за океаном, в стране «жаворонков», но писал - здесь и даже тогда в одном из толстых журналов. Эпштейна я знал уже лет двадцать - с тех времен, когда был свежеиспеченным выпускником филфака МГУ, учеником П.В. Палиевского; моя симпатия к учителю вполне перешла и на ученика. [1]

Одним слово, мне очень хотелось тогда опубликовать что-нибудь из его «философско-мифологического очерка», несмотря на смутное и не вполне осознаваемое несогласие - не столько с мыслями, сколько с тональностью мышления. Но и время было мутное: рубеж 90-х, сумерки Советской власти... Лихорадочная, неверная Гласность все еще брала бастионы официозной лжи, упиваясь тем, что называла вещи своими именами. Эпштейн же именно и не хотел ничего называть прямо, он выстраивал для советской жизни систему разветвленных псевдонимов. С одной стороны, это было дерзко, с другой - громоздко... и наконец, все это должно было еще как-то «пристать» к реальности.

Не пристало. [3]

Прирожденный филолог, Эпштейн в принципе искал правильный код: в псевдониме Системы надо было непременно «сохранить корень». Сохранить. Только метонимически сдвинул «совет» к «сове». Конечно, филологически же говоря, это было уже дикое самоуправство, потому что корень тут не «сов», а «вет»... но дальнейшее ветвление древа происходило уже без нарушения законов жанра, и Эпштейн живописал страну «Совь» во всем великолепии суффиксов и во всех подробностях. Он дал ей «саморазвиваться», только последовательно переставлял источник света. То есть оборачивал свет в тень и «да» в «нет». То есть, когда он говорил «да», это означало «нет».

Его осеняли в этой борьбе Свифт и Оруэлл, Войнович и Зиновьев, и делал он все с жанровой точки все правильно. Опыт сорвался по стечению обстоятельств: в народе вдруг появилось отвратительное самоназвание «совок» - и пристало-таки, прилипло, присохло к реальности. Теперь у других вариантов шанса не было: вся старательно отлаженная «совиная» ономастика стала сыпаться: тем же «совком» время сгребло ее в отвал  литературных казусов.

Честный ученый это увидел, понял и в Предисловии к уже готовой книге (в августе 1992 года) признал, что «вульгарное словечко СОВОК, столь популярное в бывшей Советской стране, глубже объясняет мифологическую природу происшедшего, чем анализ политических ошибок Савинкова или Бухарина...» (если бы не «Бухарин», я подумал бы, что фамилию знаменитого террориста Эпштейн тоже огласовывает в «совином» ключе). Но поскольку дело было уже сделано, вся доступна литература о семействе совинных была уже изучена и задействована, - Михаил Наумович свою теневую метафору решил не трогать: слова «совок» он в книгу уже не вставил [2], дабы не спугнуть ночную птицу, с таким трудом «простершую» у него «крыла» над Советской реальностью.

С тем «Великая Совь» и вылетела (чуть не сказал: «в свет»), когда на Систему опустились сумерки.

Я думаю, неудача ключевой метафоры не должна мешать нам вчитываться в труд Михаила Эпштейна. Повторяю: это блестящий филолог, замечательный исследователь истории русской культуры, имеющий талант к неожиданному взгляду на вещи (талант, собственно, и есть способность неожиданно взглянуть на вещи). В работах, которые Эпштейн успел издать еще в СССР («Парадоксы новизны. О литературном развитии XIX-XX веков»; «Природа, мир, тайник вселенной...Система пейзажных образов в русской поэзии»; «Релятивистские модели в тоталитарном мышлении: исследование советского идеологического языка»), именно острота неожиданного ракурса поражает читателя. Мне приходилось уже писать об этом качестве Эпштейна-аналитика применительно к теме «Державин-Пушкин-Блок».

Так что есть смысл вчитаться в «Великую Совь». Памятуя опять-таки, что по условиям игры черное тут всегда обозначается как белое, белое - как черное, восторженные оценки заряжены сарказмом, а в демонстративной объективности сквозит издевка. Дешифрование этих кодов может показаться утомительным  как всякая «лишняя» нагрузка, но надо потерпеть: реальность М. Эпштейн видит резко, истолковывает ее остро, а в добром хозяйстве ничто не должно пропадать (это я уже не про Эпштейна, а про нас с вами).

Ну, с Богом.

Свет и тьма

«Свет, которого ждут совичи, должен быть еще большей тьмой, чем сама тьма, и поэтому родиться из нее по закону творческой противоположности. Совичи уже многого достигли на пути к этому Свету, научившись проницать глазами непроницаемый для других мрак. Но когда эта полная и совершенная проницаемость станет свойством самого мрака, тогда и настанет повсюду проникающий Свет. Его не будет видно – но в нем будет видно. Он не может насытить – но в нем не будет голода. Потребности не будут утолены – но сами собой превратятся в способности, и тот, кто захочет получать, станет давать. Отпадет необходимость в вещах – и тогда каждая из них станет Вестью. Мир станет незрим, как чистое стекло». (стр. 49; далее указываю только номера страниц. - Л.А.).

Вы помните: то, что для «сов» - свет, для «жаворонков» - тьма. «Жаворонки» в системе эпштейновских иносказаний - люди Запада.

Что интересно в вышеприведенном рассуждении? По замыслу обнажение абсурда. Со стилистическим сдвигом от марксовых абстракций - к вопросам ножа и вилки: никто не насытиться, потому что ПОНЯТИЕ голода исчезнет. Вещей не будет - останутся ВЕСТИ о вещах. Остроумно. А если вернуться от «ножей и вилок» к тому, что тут в реальной основе: к чувству ДУХОВНОГО голода, без которого нет личности, но и с которым личность мучается изначально и бесконечно, - тогда все правда. Потребности такого уровня по замыслу неутолимы и утолены быть не могут, но попытка их утолить пробуждает в человеке "способности", о которых он может не подозревать. Тот, кто хочет получить, действительно должен ЗАХОТЕТЬ отдать.

Невместимо для логики? Невметимо.

А для поэзии?

В книге Эпштейна, кстати, довольно много стихов, которыми он иллюстрирует глупость подопытных «совят». Качество стихов - между капитаном Лебядкиным и баптистскими гимнами на мотивы советских песен. А тут бы - Иннокентия Анненского. Насчет того самого, чего, как сказал М. Эпштейн, «не будет видно, но в нем - будет видно». У Анненского так: «Не потому, что от Нее светло, а потому, что с Ней не надо света».

Для одного - абсурд, для того - очевидность. Так что если переинтонировать, то и у Эпштейна - правильно.

Планирующий полет

«...Когда период планирования закончен, снова начинается великий взмах. Иные непрошеные советчики из за рубежа, прозванные антисоветчиками за то, что подают неправильные советы, вопреки которым и нужно поступать,– эти антисоветчики рекомендовали совичам вовсе отказаться от планирования и целиком перейти на маховые методы работы. Но если бы не планирование, то не было бы и замедления, а тогда оказалось бы невозможным и эффективное ускорение. Совичи считают, что ускорение дороже самой скорости (оно, действительно, обходится им дороже), и потому планирование остается важнейшей частью их политики возрастающих скоростей». (64)

Оценили игру слов? Советчики-антисоветчики... Даже Ускорение задействовано: очерки пишутся в пору, когда архитекторы Перестройки еще колеблются, какое слово избрать опорным, и "ускорение" - одно из предлагаемых: потому оно и задействовано у Эпштейна.

Теперь берем главную оппозицию: ПЛАНИРУЮЩИЙ ПОЛЕТ в сочетании с маханьем крыльев. Что тут скажешь? Иногда долететь можно и на трепыхании,  - если недалеко. Если же далеко, - приходится соизмерять силы. Значит, надо заранее размерить траекторию одним, но исключительно прямым взглядом, чтобы установить кратчайший путь к отдаленнейшей цели.

Зачем?

Затем, что в гигантском и запутанном пространстве прямой путь РЕАЛЬНО малоосуществим. Это еще Ключевский заметил о русских дорогах: прямого пути на Руси нет, есть извивающаяся непредсказуемая тропка; но именно она - выведет.

Куда?

В ясных ландшафтах и вопрос так не стоит: во-первых, все видно, во-вторых, быстро корректируется. Если развалить Россию на два-три десятка «обозримых» государств, то, я думаю, никакие "планы" не потребуются: домохозяйка - та вовсе не «планирует», но успешно трепыхается по ситуации.

Но если геополитическая логика сплачивает сто народов в едином пространстве (экономическом, культурном, торговом, административном), и пространство это в силу своей изначальное калейдоскопичности обладает свойством непредсказуемости, - вот тогда и приходится вешать в небе «искусственную Луну», чтобы соображать, куда же тебя несет по запутанным тропкам.

«Они постоянно путаются в вопросах тактики, хотя никогда не ошибаются в вопросах стратегии. Сович из совцов предостерегал: «Выбирайте самую дальнюю цель и идите к ней самым ближним путем!».

Правильно предостерегал! Да мы плохо слушали. Нам про цель, а мы  - про тропку: «Правильной дорогой идете, товарищи...»

Теневая лингвистика

«Теневая лингвистика – это наука о том, как расставлять знаки, чтобы они ничего не обозначали. Если один знак ставится направо, то противоположный знак ставится налево... Среди совичей приобрели популярность такие выражения, удачно перечеркивающие свой смысл, как «сиянье сумерек», «покой полета», «борьба за мир», «ненавидящая любовь...» (83).

Постойте, профессор... Ну «борьба за мир» - допустим, действительно напоминает Ильфа: «Здесь не отдыхают, здесь борются за здоровый отдых». Однако «ненавидящая любовь» - это, кажется, из Катулла? Он что, тоже из семейства совинных?

«...Слово «мир», в свете теневой лингвистики, имеет два равнообязательных значения: «дружба» и «вселенная». Таково удивительное свойство великосовского языка: он играючи решает проблемы, над которыми испокон веков бьется человеческая мысль, а также мировая политика».

Позвольте. «Миръ» и «мiръ» так неразличимо звучат вовсе не в «великосовском» языке; это странное слияние «добра» и «истины» в языке советская власть получила в наследство от тысячелетней России. И базу под такой абсурд надо подводить - тысячелетнюю, а не «с семнадцатого года». В писаниях дураков эти проблемы, может быть, и впрямь решаются играючи, но в русской философии, как и в философии мировой, - они по определению неразрешимы, над ними и ДОЛЖНА безысходно биться «человеческая мысль», а временное для них решение ДОЛЖНА находить «мировая политика». Окончательного решения тут нет и не будет, ременные же решения будут и есть. Чего злорадствовать?

 

Товарищество без товаров

«Товарищество без товаров– это высший принцип теневой экономики. На языке древних совейских тотемов это называется: «ронять перья, не теряя крыльев». Если перевести это обратно на язык теневой теории систем, перья – это субстанция, крылья – функция, функция же может работать в любой субстанции, как закон товарищества может действовать в бестоварной среде» (88).

Надеюсь, читатели поняли, что «теневая экономика» здесь - не столько операционный термин, сколько метафорический образ. Остается понять, каким это образом в абсурдистской Великосовии на одном корне произросли столь разные побеги: целью вещей (товаров) было - сплотить людей; люди и решили сблизиться, но - обронив товары, то есть оставив крылья без перьев (а лес без щепок?).

Попробуем разгадать эту «теневую лингвистику» с помощью другого нонсенса:

«Вопрос, на который не мог получить ответа у своих соотечественников: почему национализация – это хорошо, а национализм – это плохо?.. Потом мне подумалось, что национализация объединяет вещи, а национализм – людей; но почему люди одной нации должны быть менее сплоченными, чем вещи, – это и в самом деле загадка» (46).

Разгадка: люди на этой земле тысячу лет ищут путей сплочения. Они «отменяют» нации не потому, что питают к ним мистическую ненависть, а потому, что нации людей разъединяют. Они отменяют религию, громоздя на ее месте антирелигию, потому что конфессии раскалываются, антирелигия же мнится подобием общего фундамента. Они отменяют «товарность» не потому, что не хотят есть покупное (они эту «товарность» постоянно вынуждены вводить контрабандой), а потому, что «товарное производство» отчуждает людей от вещей, а главное - друг от друга.

Не получается?

Может быть. Что получается, что не получается - это потомки решают: когда берут или не берут на вооружение опыт предков. В процессе стихийного скидывания Дзержинского с пьедестала такие вопросы не решаются. Они ОКОНЧАТЕЛЬНО вообще не решаются. Они решаются каждый раз «заново», при опоре на тот или иной опыт. Или пьедестал.

«Цель общественности – так разъединить ближних, чтобы раз и навсегда сблизить дальних»(90).

«Раз и навсегда» - не получится. Получится - здесь и теперь, постольку-поскольку. Сидя на острове, легче сообразить, откуда и какой «ближний» придет тебя грабить. Сидя в середине русской равнины, не вдруг сообразишь, откуда свалится на тебя с этой целью «дальний». В XIII веке ужас русских при появлении монголов был почти мистический: ждали зла от греков, от половцев, но чтобы на тебя навалился народ, о котором никто никогда прежде вообще ничего не слышал, - это же и был «конец света».

Вот отпрыски «тех и этих» дальних  выносили в своих генах такую опасливую дальнозоркость, такую необъятную всемирность, такую абсурдную всеотзывчивость.

И такую грусть.

Светлая грусть

«Светлая грусть – состояние, наиболее присущее совичам, что объясняется устойчивым воздействием лунного света на характер этого народа. Ему несвойственны та бурная радость, с какой жаворонки встречают свое восходящее светило, и то глубокое уныние, с каким они его провожают, готовясь пережить опасную ночь. Все эти крайние состояния присущи солнцелюбивым народам, с их вертикальной осью душевной жизни, восходящей к зениту. Резкое чередование дня и ночи, солнца и тьмы приводит и к внутренней поляризации, к эмоциональным скачкам и срывам. Лунные общества, как правило, не знают этих сильных перепадов, потому что во мраке им светло, а при свете темно – крайности уравновешиваются. Солнце не жжет сквозь прикрытые веки, ночь не душит своей непроницаемостью – и оттого лунный свет, мягкий и задумчивый, нежный и грезящий, ясный и смутный, точнее всего передает душевный настрой совичей, почти всегда ровный и чарующий всех наблюдателей»(73).

Вы помните: «жаворонки» - это псевдоним людей Запада. «Совичи» - это мы с вами. «Лунный свет» - это опять-таки чистая метафора, мало что дающая для характеристики народа, в который подвижные южане входят наряду с медлительными северянами (основательные сибиряки наряду с «расторопными» ярославцами и т.д.). Светлая грусть - несомненно, черта русской психологии, куда более фундаментальная, чем та или иная власть в русской истории, включая и «Великую Совь».

Опираясь на Ключевского, определившего начало русского этноса при слиянии в XIV веке славянских, финских и татарских племен, можно попытаться понять русских характер как производное от скрещения импульсивной славянской эмоциональности, государственного татарского здравомыслия и мистической финской таинственности - результат сугубо русский: готовность к непредсказуемым ситуациям и неготовность к предсказуемым, вселенский замах и - вечная СВЕТЛАЯ ГРУСТЬ от невоплотимости мечтаемого.

Сколько ни раскладывай на составные - остается несоразмерность сил и целей. Чтобы это противоречие исчезло, должна исчезнуть Россия как феномен мировой истории. Если Россия останется, она всегда будет нести в себе загадку. И таиться от этой загадки в себе самой. Таить ее от себя.

 

Загадочность как ответ на загадку, не имеющую решения.

«Критерий отбора в правящую элиту долгое время оставался загадочным, пока не выяснилось: загадочность – это и есть главный критерий... Если сович сохраняет полную непроницаемость, если мысли его никому не известны, а слова ничего не выражают, если о нем нельзя сказать ничего достоверного: ни да, ни нет, ни добрый, ни злой, ни умный, ни глупый, ни красивый, ни уродливый, – то это верный признак его возможного продвижения на самые глубины власти»(113).

«Глубины» - это высоты. «Загадочность» - это ничтожность. Обратная кодировка превращает русскую историю в историю города Глупова. Но если это ТОЛЬКО абсурд, - остается ждать краха, конца света, самоуничтожения. Если же настроиться на жизнь, - надо искать законы «объективной реальности2 и на таком карнавале.

Нечто карнавальное и впрямь есть в русской истории. Годунова зовут на царство, а он «упирается», заставляет себя уговаривать, «не хочет» (хотя все знают, что хочет). Первого Романова зовут на царство - он «прячется в покоях», пока маменька гневно ответствует боярам: «Не дам Мишу!» - а те слезно и униженно просят. Поздние Романовы, венчаясь императорами, подчиняются «воле  Божьей» и лелеют мечту: отказаться, отречься, уйти в частную жизнь.

Как ни парадоксально, но простая рабочая кепка Ильича - из той же оперы. И бесконечные угрозы товарища Сталина подать в отставку. И характеристика, данная окружением Брежневу при избрании: «скромный работник».

Власть на Руси хочет быть незаметной. Это кажется инстинктом самосохранения, звериной хитростью: все «заметное» уничтожается сразу, «мимикрия» - способ спасения. Но под традиционным русским самоуничижительным карнавалом таится онтологический «замысел Бога»: власть в идеале и ДОЛЖНА быть незаметной. Наши вояжеры эпохи Перестройки приходили в восторг от того, что граждане благополучнейшей западной страны не могли назвать имени своего Президента. Нам бы так!

А нам, мечтающим о незаметной, чисто функциональной власти, - история подсовывает харизматических вождей, которые и «навязываются» народ со своими безумствами, так?

А может, иначе: мы действительно допускаем сами и раздуваем ее, напитывая, насыщая СВОИМ безумием.

И на нее же потом сваливаем ответственность (саму фигуру тоже заваливаем – уже, как правило, отлитую в бронзе).

Жажда возвести «на трон» нечто, «никому не известное» (то есть не купленное, не ангажированное, не обезумевшее еще от идей и планов) – это мечта о власти, которой как бы «нет». На обозримом пространстве (скажем, в цивилизованном кантоне) этот вариант реален, потому что «незаметность» мгновенно насыщается предсказуемым содержанием. В необозримой и непредсказуемой России «незаметность» становится «загадочностью» уже потому, что не предскажешь, чем наполнится.

Чем из НАШИХ же несовместимых и несбыточных чаяний.

Теперь, правда, Россия пробует западный «электорат». Кандидаты во власть должны «бросить шляпу в круг», должны громко «заявить о себе», должны выиграть «битву избирателя».

Посмотрим, чем это обернется в условиях нашей немеряной душевности. Можно предположить, что крикливо набьем родимой же требухой, как набивали молчаливого.

Лучше всего – в подполье.

«Совичи вообще считают, что уровень жизни должен мериться не столько высотой, сколько глубиной. Да, вы хорошо живете, – говорят они иностранцам, – но только поверхностно. Все у вас наружу: и города, и дома, и тела, и мысли. А у нас все очень глубоко запрятано и снаружи почти не видно, зато там внутри... Что внутри, не говорится, потому что это и не должно выговариваться наружу…»(109)

Тем не менее профессор университета Эмори, Атланта, США, это «выговаривает наружу» и весьма, надо сказать, самокритично:

«Мы, обитатели Полдня (то есть люди Запада. – Л.А.), достигли самого высокого уровня жизни за всю историю человечества – зато они (совки. – Л.А.) достигли самого глубокого. Времени зря не теряли: зарывались все глубже, прятали все самое важное, окружали мраком самое дорогое. Под каждым их домом образовалось такое глубокое подполье, что нам хватило бы на сто этажей самого шикарного небоскреба. И все равно эти этажи, вместе взятые, не равнялись бы одному маленькому подвальцу, где зарыт никому не ведомый талант и куда владелец спускается по ночам, чтобы втайне прикоснуться к своему сокровищу.

Подполье, из которого можно выйти, выехать, выкатить, – это не подполье, а подземный гараж. Кто попал в настоящее подполье, уже никогда оттуда не выйдет: это обжитая могила, в которую укладываются со всеми пожитками, чтобы скоротать оставшуюся жизнь» (110).

Почему «могила»? Просто другое измерение. Умом профессор это хорошо понимает:

«В нашей стране (то есть в США. – Л.А.), где стремительно рвутся в зенит и набирают высоту дома, заработки, фонтаны и ракеты, биржевой курс и балетное искусство, ему не хватало одного – возможности забиться под землю. На всех наших просторах для него не нашлось бы уголка, где он мог бы остаться самим собой – вопреки всему. Нет, и у нас он смог бы найти себе тысячу уголков и вырыть сто десятиэтажных землянок, но не вопреки, а в согласии и благодаря. Это было бы не подпольем, а все тем же небоскребом, растущим вниз – какая разница! Глубина – вовсе не верх, опрокинутый вниз, это другое измерение, это возможность жить вне общего закона, это право стать исключеньем из правил. Там, где исключения становятся правилом, уже не может быть исключений. Глубина – не просто возможность скрыться, это еще и невозможность показаться наружу, невозможность выразить себя» (110).

Еще никогда американский профессор не был так близок к истине в стремлении понять оставленный  им в СССР феномен:

«Все государства заботятся о том, чтобы полнее удовлетворять потребности своих граждан одну за другой, но при этом упускают самую важную — потребность неудовлетворенности. Совичи создали такое общество, чтобы оно в первую очередь удовлетворяло именно эту глубочайшую их потребность»(110).

Маленькое уточнение: ГОСУДАРСТВО никогда не удовлетворит эту потребность. Может, от этого – вековая, Хомяковым описанная брезгливость русских мечтателей по отношению к «государственной работе». Русские мечтатели эту государственную работу тысячу лет норовят спихнуть на царя-батюшку (а он и вытворяет Бог знает что). Кстати, и ОБЩЕСТВО далеко не всегда может удовлетворить эту потребность, а только – в «звездные» часы слияния с личностью. (И из этого «слиянья» выплавляются новые государственные кандалы). Ни на каком «внешнем» уровне (фонтаны – ракеты) не удовлетворяется эта сокровенная, спрятанная глубоко в душевном подполье мечта «стать исключением из правил» - это только ЛИЧНОСТЬ способна вместить и реализовать, не вылезая при этом в «плоскость социума». И лучше не вылезать, а то и общественные правила нарушишь, и душу повредишь.

«Потребность неудовлетворенности» - замечательно почувствовано. Достоевский писал об этом так: дай русскому мальчику карту звездного неба, и он наутро вернет ее исправленной.

Обратная летопись.

«Здесь в ходу жанр, который я бы назвал «обратной летописью»: у нас обычно что-то отмечается для памяти, когда событие уже закончилось, а у них – до того, как началось. Память у них – на первом месте, иначе и вспомнить будет нечего: редко какое событие получает начало, а тем более доходит до середины, зато в памяти и летописи оно сохраняется целиком. По сути, память у них – та же самая земля: сначала надо погрузить туда предмет, чтобы он помнился, а потом уже не стоит портить этот славный конец каким-то робким началом, которое неизвестно к чему приведет» (121).

Очень интересно. Очень точно. Очень многозначно. Перекликается с «обратной перспективой» русской иконописи, когда крупно дается не то, что «близко», а то, что важно, хотя и «далеко». С точки зрения планиметрии это, конечно, полное насилие над реальностью т типичное исправление карты звездного неба. С точки зрения истории, это конечно, истории из будущего. С точки зрения культуры это, конечно, полный нонсенс: сначала создать культурную модель, ЗАПИСАТЬ, а потом – подогнать реальность под эту модель («Делать жизнь с кого», - как сказал великий поэт, глядя на великого чекиста).

Русские действительно «ударены» летописанием. История начинается – с Начальной Летописи. Когда Тохтамыш подступил к Москве, все книги снесли в Кремль: спасали самое дорогое. Судьба посмеялась над московитами: Тохтамыш сжег Кремль, книги погибли, в летописи возникли невосполнимые провалы, и это была не «утрата страниц», а ОТМЕНА ЖИЗНИ.

И все равно: ЛИТЕРАТУРОЙ жизнь достраивается: СЛОВО – попытка заклясть хаос, придать ему Смысл. И даже не придать, а предписать…

«Тогда я понял, отчего у них так мало музеев, – оттого, что их слишком много, и они называются разными именами: архив, комитет, контроль, учет, охрана, безопасность, наблюдение, проверка, регистрация, и пр. и пр

Да, батенька мой, это архиважно: всенародный учет и контроль, проверка и еще раз проверка, досмотр и шмон, наружное наблюдение, досье и – непрерывная фиксация жизни в слове: от доноса до поэмы. Жизнь – ползет, прячется, хоронится, расползается в желе, закапывается в небытие; а слово – стоит железно…

«Мало музеев» - оттого, что мало средств, и еще оттого, что в музее, как в предприятии государственном, все может быть оказенено, растащено, развалено, раскрадено. А вот то, что Дом у «совка» норовит стать музеем, - святая правда. Хранятся фотографии, справки, письма, почетные грамоты – память о прошлом.

Что остается от человека, который прожил и умер, «удовлетворив потребности»?

Ничего. Пустое место. «Ничто».

«И если это ничто обнести маленьким изящным заборчиком и повесить густо исписанную табличку, то за его показ можно получать большие деньги…»

Простите, Михаил Наумович, а уж тут деньги ни при чем. Деньги – это «у вас», у «жаворонков», где при свете Полдня все можно измерить и оценить. Там пустота и есть пустота. «У нас» пустоты нет, есть «отсутствие».

«И хоть на пустом месте, но обязательно музей для него устроят, пусть только в виде таблички: такой-то, здесь, тогда-то – воображаемый музей, и всякий желающий может его посетить. Там обычно сумрак, тишина – и ничего нет. Но это и заставляет пережить величие человека, от которого не осталось никакой мелочи – ни там стула, или галстука, или носового платка, – ничего не осталось, кроме самих великих дел: стихов, музыки, картин. А если и от них ничего не осталось, значит, еще более великий – остался одним своим именем…» (126).

А может ли вообще так быть, чтобы от человека НИЧЕГО не осталось? От «особи» - ничего. А от личности? «Материально» - опять-таки ничего. Ни там стула, ни галстука. Но что такое «материя» там, где все стоит «на голове»? Ничто. То есть «все».

Исчезновение материи

«…Вся эта мифология ничего нам не объяснит, если мы не вникнем в принцип отражения – главный теоретический вклад совичей в мировую науку…» (74).

…Я бы добавил, настраиваясь на стилистику «философско-мифологического очерка»: не только науку, но и практику. Например, «решено было увеличить отражательную способность Земли путем создания искусственных морей и распространения водного зеркала на территорию всей страны» (80).

Нет, все-таки «теневая филология» - это филология.

«Задний ум всегда отличал совичей» среди других народов, и ПОТОМУ они полетели смотреть ОБРАТНУЮ сторону Луны…» «Рай» в языке совичей – не только слово, но и приставка ко всем местным органам управления…Райздрав, райторг, райком…» (76).

Интересно, помнит ли филолог М. Эпштейн, что полстолетия назад эту хохму уже обыграла писательница Вера Панова в повести «Ясный берег»?

Но возвращаемся к принципу отражения.

«Согласно этому принципу, все высшее предстает как отражение низшего…» (74).

Ну, уж как преподаватель философии М. Эпштейн наверняка знает, что русские мыслители начала века хорошо описали этот феномен; он называется у них ставкой на понижение: духовное сводится к психологическому, психологическое – к физиологическому…и т.д. – до «печного горшка». Но не для того же создается «великосовская» модель советского мифа, чтобы еще раз пнуть русских нигилистов прошлого века и их наследников, «помазавших углем» на царствование простую кухарку, помазавших «карбонария», то есть угольщика, человека из недр, из подземелья…(Я продолжаю демонстрировать находки теневой филологии и нахожу их по-своему виртуозными.)

Но дальше. Что, ПРАКТИКА России, теоретически впавшей в нигилизм, только в нигилизм и укладывается?

Нет, «теория для совичей значима лишь постольку, поскольку служит проверкой практики. Если теория отражения утверждает, что любое духовное явление отражает менее духовное, то практика требует, чтобы отражение было на порядок тусклее отраженного, т. е. не пассивно его повторяло, а активно погашало» (78).

Ну, правильно. Это практика демонстративной дури, скоморошества, юродства, размазывания «карбона» по лицу. И зачем Иван-дурак все это проделывает? Что, трудно стать умным?

Нет, дело не в этом. А в том, что, если бы у бабушки была борода, бабушка была бы дедушкой, как шутил один наш генерал, отражавший настроения страны и достигший великолепных результатов в командовании армией.

«Практика отражения, - шутит М. Эпштейн, - дала великолепные результаты и во внутреннем развитии страны. Стоило, например, развить учение, отражающее законы развития материи, как сразу стала куда-то исчезать сама материя»(79).

Наконец-то. Это уже, кажется, и финал. Материя – проклятье бытия, она «существует, и ни в зуб ногой», с этим надо считаться, мириться, сживаться. Потребности – удовлетворять. Но тайная мечта наших соотечественников остается: ах, если бы материя… исчезла. Вот бы как-то преодолеть ее. Хотя бы в мечтах.

На «поверхности» такая вселенская дурь дала великую культуру. В «глубине» же она ощущается именно как провал в дурную бездну, как «черная дыра», как одержимость и невменяемость, как тайна тайн, необъяснимая для самой себя, но необходимая самой себе.

Михаил Эпштейн чувствует эту нашу черту.

Великая Тайна

Из предисловия к книге «Великая Совь»:

«Все, кто имел трудное счастье жить в советской стране, навсегда прониклись чувством Великой Тайны. Солнце там никогда не стоит прямо над головой, но каждый предмет прячется в огромной тени, так что нужен особый прищуренный взгляд и бес шумный полет, чтоб проникнуть сквозь общественный сумрак и не потревожить спящих. Именно этого сейчас недостает тем, кто живет в свободных странах, при свете демократического полдня, когда предметы лишаются теней и укорачиваются до собственных малых размеров. Жизнь утрачивает привкус тайного знания, обрядовой посвященности, известной жителям той полуночной страны. Даже вставая в обыкновенную очередь, они совершают некий медленный обряд «снятия печатей» и «расколдовывания ступеней», значения которого не понимают рассудком, но искупительный смысл которого переживают изо дня в день» (3).

То, что в этой реальности можно «понять рассудком», - вполне помогут нам понять западные профессора. Все остальное (безрассудное) нам придется «распечатывать» и «расколдовывать» практически – переживая при этом в полной мере «искупительный смысл».

Не знаю, ЧТО я выбрал бы из этих двух возможностей, если бы у меня был выбор. Но у меня выбора не было. И не будет: я в этой реальности живу.

У Михаила Эпштейна выбор был. Он выбрал «понимание» и удалился на необходимую для этого дистанцию. Он постарался выделить в хаосе структуру и понять миф – как миф. За эту попытку понять нас я ему читательски благодарен.

Сочувствую ему и по-человечески. «Систему» он ненавидит. Но умом ученого понимает: она – «действительна». То есть в известном смысле все-таки «разумна».

Последняя фраза книги:

«Совы – объективная реальность. Это мой главный вывод, и я от него не отрекаюсь».

Вот и хорошо, не надо отрекаться (а сильно понуждают?). Тем более что в признание объективной реальности вложено столько исследовательского мужества.

Кроме мужества, я отметил бы у автора «Великой Сови» и чисто человеческую слабость к нашей реальности; эта слабость просвечивает сквозь неприязнь и раздражение.

Поэтому и видно, что совята, совцы, совичи и совейцы, описанный М. Эпштейном (по-нашему – извините, совки), все-таки происходят от той самой совы Минервы, что вылетела когда-то из тьмы гегелевского рукава.

-------------------------------------------------------------------------------

1. Л. Аннинский ошибается: я никогда не учился у П. В. Палиевского (1932-2019), одного из зачинателей неославянофильства и националистической идеологии в России 1960-1970-х гг.  В 1970-е гг. я соприкасался с ним по работе в Отделе теоретических проблем Института мировой литературы, но ни в каком смысле не могу считаться его учеником, скорее, антиподом.

2.  Еще одна ошибка Л. Аннинского: совки выступают в книге как один из основных классов Великой Сови, наряду с совцами и совейцами.  См. выше отрывок из главы "Социальные группы".

3. Теперь, спустя четверть века после статьи Л. Аннинского, можно лучше судить, "пристала" книга к реальности или нет. Мне представляется, что после всех надежд на пробуждение и рассвет, изгоняющий сов из нашей жизни, реальность сама пристала к книге. Миф о народе, который подражает своим тотемическим предкам и вместе с ними осваивает полночный мир, "обратную сторону Земли", — этот миф вступил в очередную фазу своего циклического воплощения.

 

 Второе издание книги: Великая Совь. Советская мифология. Самара: Бахрах-М  (авторская серия "Радуга мысли. Собрание работ в семи цветах". Серия фиолетовая. Мифология. Религия.), 2006. 268 с.

Скачать: http://u91.site/mihail_epshteyn_velikaya_sovj_1LEB7/

 

Комментировать Всего 6 комментариев
Вечное возвращение сов

Твоя книга, Миша, дает интереснейшую иллюстрацию Вечного Возвращения Мирчи Элиаде, которое, видимо, всегда рядом.

Увы, так, Алеша. Одной из моих задач было вписать социальный миф в космический.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Из этой статьи видно, что Аннинский, при глубоком понимании сов, с неприязнью относился к жаворонкам, к полдневной цивилизации, к западной демократии. Попытаюсь восстановить подтекст, хотя прямо мы об этом не говорили.

Мы тут, в России, пролили столько своей и чужой крови, залили ею полмира. Наши отцы и дети убивали друг друга, гибли в лагерях, наши матери и сестры рано старели от горя и одиночества... Голод, унижение, насилие, страх, тоска. Неужели все это напрасно? Неужели мы просто дураки, сами себя разорившие и истребившие? А они там, без крови и страха, построили благополучное общество, всего вдоволь, и магазины, и университеты по  высшему   разряду, и литература, и философия, и кино — крупнейшие имена, свободные умы, любимцы мироздания. Почему им все с плюсом, а нам  все с минусом? Мы ведь больше страдали, больше боролись, приносили больше жертв.   Неужели никакой прибавки, награды, никаких новых смыслов не добыто в итоге?

Этот вопрос, эта огромная метафизическая обида мучила Аннинского, может быть, даже бессознательно для него, как и многих в его поколении, например, моего любимого университетского учителя В. Хализева. Он прямо не высказывался против Запада, но в глубине души, мне казалось, не мог простить ему этого благополучия, не оплаченного такой мерой ужаса, страдания и крови, как в России.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

История — это Зона Стругацких, где каждому человеку и народу приходится быть сталкером, в той или иной степени. Аннинский, судя по твоему восстановленному подтексту, помещает высшую ценность истории в обустроенность, комфорт, рассматривая нации состязающимися за успех в погоне за этой ценностью. Но тогда ничего кроме горечи полного поражения России, притом совершенно бессмысленного, и нельзя испытывать.  

А в чем, по-твоему, позитивный урок всех этих ужасов и страданий для России? Почему это было не напрасно? Отрицательный урок понятен.

Понимание урока истории и есть высший позитив. Особенно важно понять смысл ужасных катастроф. В этом понимании и состоит духовный рост человечества. Пока же оно не достигнуто в должной мере, катастрофа имеет все основания повториться. Невыученный исторический урок повторится, в новых одеждах, или почти в тех же. Это опять о вечном возвращении, Миша.