Все записи
22:02  /  14.03.20

1550просмотров

Детские вопросы о жизни и смерти

+T -
Поделиться:

 А в наши дни и воздух пахнет смертью:

Открыть окно — что жилы отворить.

Б. Пастернак (сто лет назад).

Нагрянувшая пандемия вплотную приближает к нам "последние" вопросы и в этом смысле может быть целительна для души, погрязшей в деталях существования. Вопреки стандартным представлениям о счастливом и безмятежном детстве, дети близки к началу жизни и метафизически очень тревожны и  чувствительны. Их больше всего волнуют два вопроса: можно ли было не рождаться? а если уж родились, можно ли не умирать?  Точно как у Пушкина: "Дар напрасный, дар случайный, /Жизнь, зачем ты мне дана?/ Иль зачем судьбою тайной/ Ты на казнь осуждена?"

Привожу  несколько вопросов детей и подростков о жизни и смерти из книги "Детские вопросы", которую теперь можно загрузить на Литрес. Конечно, вопросы по смыслу гораздо больше ответов. Отвечать на них можно, а ответить нельзя.

А нельзя не рождаться? О жизни

Откуда жизнь берётся? (м. 4)

Никто в точности не знает. Но ее нужно брать, раз дают, и беречь, потому что другой не попросишь.

А нельзя не рождаться? (д. 8)

Конечно, можно, нерожденных гораздо больше, чем рожденных. Но если уже родился, делать нечего, обратного хода нет. Полный вперед!

Зачем продолжать род (вопрос в парке: уткам/людям...)? (м. 6)

Жизнь — как эстафета: кто-то прибежал, чтобы передать ее тебе. Теперь ты беги и передавай дальше.

Почему от жизни устают? Мне вот неусталло! (м. 4)

Устают от жизни, когда нечего делать. Когда жизнь пуста, кажется, что ее слишком много. Пустая корзина всегда кажется больше, чем наполненная.

И почему я должен лепить свою жизнь? Это ведь не памятник (статуя) (м. 6)

Жизнь похожа на памятник — она тоже бывает красивой или уродливой. Но нельзя переделать уже вылепленное — у жизни не бывает черновиков. Разве что детство - еще мягкая глина, а с возрастом она застывает. Поэтому жизнь — самое трудное из искусств.

 

Можно мне не умирать? О смерти

Почему все боятся смерти? Я-то не собираюсь! (д. 5)

Правильно, и не бойся. Жизнь любит смелых.

Куда люди умирают? (д. 5)

Мы не видим куда, но ведь мы — не они. Если человек уходит далеко и скрывается из вида, это не значит, что его больше нет. Он-то знает, куда идет, по какой дороге. Люди умирают куда-то, потому что смерть — это продолжение пути. А куда они умирают, зависит от того, куда они жили: вверх или вниз, вдаль или вблизь.  Соответственно они найдут себя после смерти на небе или под землей, на просторе или в тесноте. Люди сами своей жизнью создают свой посмертный мир.

 

Ирина Литманович. Иллюстрация к книге "Детские вопросы".

 

Когда человек умирает, он что, совсем умирает? Можно мне не умирать, а? (м. 5)

А с чего ты решил, что ты умрешь? Все смерти, о которых мы знаем, случаются с другими. Мы не знаем, что происходит с ними, когда они от нас уходят. Может быть, они остаются живыми для себя. Просто они переходят в другой мир, и мы перестаем их видеть.

Я пришла в этот мир, чтоб жить, развиваться и всегда менять его к лучшему. Почему и за что на земле существует смерть?И что будет, если люди ее победят? (д. 9)

Может быть, через сто-двести лет люди научатся так изменять свой организм, что смерти не будет. А другие люди откажутся от этой сверхуспешной медицины  и захотят вернуть себе смерть как средство путешествия в иные миры. Неверующие захотят жить вечно, а верующие решат испытать, есть ли иная жизнь, потому что без смерти в нее не попадешь. Это большой риск, но ведь когда-то люди отправлялись в опасные путешествия, чтобы открыть новые уголки Земли, — зная, что могут никогда не вернуться.

Мама, а какой телефон на тот свет? Я соскучилась, бабушке позвоню (д. 7)

Телефон на тот свет установлен внутри каждого из нас, и чтобы по нему позвонить, не нужно даже знать номера, достаточно знать имя человека и обратиться к нему. Бабушка, ты слышишь меня? Если она захочет ответить, ты почувствуешь тепло и, быть может, услышишь в себе ее голос.

------------------------------------------------------------------------------------------------------

Рецензия Ольги Балла в мартовском номере "Знамени".

Михаил Эпштейн. Детские вопросы: диалоги. Иллюстрации Ирины Литманович. — М.: ArsisBooks, 2020.

НАБЛЮДАТЕЛЬ

скоропись ольги балла

Вполне возможно, то, что в ряд книг, общий смысл которых — восприятие человеком себя в истории, автобиографическая рефлексия в большом контексте, мы поставили сборник ответов философа на детские вопросы, покажется читателю не слишком логичным — шагом в сторону от намеченной было линии. Ну и зря: это — шаг не в сторону, а вглубь, а логика здесь такова, что вопросы, на которые в данном случае ищет ответы философ, филолог, эссеист Михаил Эпштейн, ведут человека как раз к самым основам размещения себя в историческом времени и в любом времени и пространстве вообще. Просто, вырастая, люди обычно не то чтобы находят на такие вопросы надежные ответы, но, во всяком случае, набираются умения от них защищаться. И тут как раз пригождается детское изумление миру, пробивающее бреши в нашей иллюзорной защите.

И Эпштейн, разумеется, отвечает не только маленьким зрителям телепередачи «Детские и недетские вопросы», но главным образом, конечно, самому себе.

Передача с таким названием уже четырнадцать лет выходит в Израиле, а создал ее и ведет все это время фотохудожник и тележурналист Дмитрий Брикман. В свою тель-авивскую студию он приглашает разных серьезных взрослых — «в основном, — как говорит Эпштейн, — творческих профессий», — и ставит их перед лицом как бы наивных вопросов, которые ему присылают дети, в основном — младшего и среднего возраста. Для Эпштейна у него их накопилось семь сотен.

Философ честно признается, что ответил не на все, отобрал — и разделил по темам, на каждую из которых приходится одна из частей книги — примерно половину. (А кроме того, он по собственному выбору включил сюда и «несколько вопросов из известной книги рижского писателя и кинодраматурга Михаила Дымова “Дети пишут Богу”», вышедшей в Риге в 1997 году, предложив собственные ответы и на них.) По какому принципу отбирал — осталось тайной, но вряд ли мы сильно ошибемся, если предположим, что не на все вопросы такого рода в принципе можно ответить. Проблемы, занимающие юных собеседников Эпштейна — «моральные, психологические, метафизические, связанные с формированием личности и целостного мировоззрения». (Кстати, читая один только перечень вопросов, невозможно не задуматься над тем, что человек, на самом деле, по природе философ — пока не покроется жесткой коркой специализации и не займется своими узкоспециальными задачами, позволяющими как можно меньше отвлекаться на все остальное.)

Общую структуру книги выстроил сам Эпштейн, создав таким образом доступную детскому восприятию антропологическую, этическую, социологическую и онтологическую систему. Ее исходная точка, в полном соответствии с естественным устройством человеческого восприятия, — собственное «я» человека («Почему я — это я?») и ближайшие его отношения и состояния: связь с другими — родителями в первую очередь («Мама, зачем тебе я?») и со взрослыми вообще, со временем и с его проживанием в собственном теле — возрастом («За что мы стареем?»). Далее горизонт расширяется, захватывая жизнь и смерть («Можно мне не умирать?), отношения человека и мира, смысл существования как такового («Зачем вообще все?»), природу и Вселенную, Бога, будущее и судьбу, рай и ад, добро и зло, правду и вранье, мышление и язык… и так вплоть до чуда и волшебства, обсуждением которых этот безграничный разговор заканчивается.

Автору, конечно, пришлось нелегко, потому что отвечать надо было так, чтобы детям было понятно, на их языке, не опираясь на сложные взрослые интеллектуальные построения. И понятно, что выстроенная им система поневоле получилась субъективной, глубоко укорененной в личном его опыте. Во многих случаях он пересказывает  устоявшиеся очевидности своей (нашей) культуры, что тоже совершенно нормально: ответы такого рода существуют и затем, чтобы вписать детей в рамки символической общности, в которой им предстоит жить. («Вот не знаю, кого надо слушать, — говорит мальчик семи лет, — папу, маму, бабушку, учителя? А ты кого слушаешься?» — «Я слушаюсь тех, — отвечает Эпштейн, — кто старше и умнее меня. Многие из них уже умерли, но оставили свои мысли и книги. Это позволяет опираться на опыт человечества, которое старше и умнее каждого из нас».) Понятно и то, что на некоторые вопросы он не может знать ответов, что вполне честно и признает — только не говорит «не знаю», а дает это понять на уровне формулировок («Куда люди умирают?» — спрашивает девочка пяти лет. «Если человек уходит далеко и скрывается из вида, — говорит философ, — это не значит, что его больше нет. Люди умирают куда-то, потому что смерть — это продолжение пути».) А иногда отвечает — вопросом же («Ответь одним словом, — спрашивает девочка восьми лет, — о чем ты думаешь последние 52 года?» «Одним словом не могу, — признается Эпштейн. — А двумя словами: зачем живу?»).

Независимо от того, в какой мере читатель, полагающий, что он уже вырос, сочтет ответы автора убедительными для себя (а средь них есть совершенно замечательные: например, на вопрос «Зачем вообще все?» Эпштейн отвечает: «…Цель вещи не в ней, а в чем-то другом. Значит, “все” нужно для того, что больше и важнее этого всего». Тут, конечно, ответа опять нет, потому что по-честному и быть не может, но сделано нечто более важное, чем ответ, — задано направление внимания), так вот, независимо от этого книга интересна и тем, что каждый из нас может прочитать вопросы юных мыслителей как обращенные лично к нему. И предложить — самому себе — собственные ответы на собственном языке.

"Знамя", 2020, №3.