Все записи
МОЙ ВЫБОР 20:17  /  30.04.20

671просмотр

Пневмоанализ русской культуры. О крайностях и середине.

+T -
Поделиться:

"Homo Scriptor" (Человек Пишущий). Сборник под таким названием вышел к моему 70-летию в изд. "Новое литературное обозрение". Мне трудно выразить всю степень благодарности друзьям и коллегам за  духовную поддержку как раз в то время, когда мы больше всего нуждаемся в ней из-за "социального дистанцирования".

В Homo Scriptor — 26 авторов, выступающих по самым волнующим гуманитарным проблемам, так или иначе связанным со сферой моих интересов: от  философии и теории культуры до лингвистики и поэтики, от эссеистики до интернета.  Среди них — писатель Михаил Шишкин, эссеист Александр Генис, филолог Алксандр Жолковский, славист  Caryl Emerson, литературовед Марк Липовецкий, психолог Дмитрий Леонтьев, лингвист Наталья Фатеева, философ Григорий Тульчинский, историк Николай Копосов, социолог Дмитрий Шалин, теоретик образования Александр Асмолов...  Я надеюсь, что этот междисциплинарный разговор получит новый импульс развития и что нынешние обстоятельства, над которыми мы не властны, не ослабят, а укрепят наше творческое сообщество.

Меня восхищает не только огромный труд, вложенный составителем и редактором Марком Липовецким  в этот потрясающий сборник, но и та грациозность и, я бы сказал, вдохновенность, с которой он создал это объемное, многоголосое целое. Особая благодарность — Ирине Прохоровой: скольким научным замыслам не удалось бы сбыться без поддержки ее НЛО! Я признателен Евгению Шкловскому, редактору книжной серии, и математику и художнику Николаю Боголюбову, графика которого запечатлена на обложке. Отдельное спасибо — редакции Нового литературного обозрения, поздравившей меня с юбилеем.

                                                          *    *    *

Среди материалов сборника — моя переписка конца 1990-х гг. с социологом, профессором ун. Невады Дмитрием Шалиным. Привожу фрагмент из своего письма, где речь идет о пневмоанализе русской культуры. Не "психо-" (душа), а именно "пневмо-" (дух).

Есть такая присказка: «художник от слова "худо"».  Этимология, конечно, не верна, но есть исторический смысл в  таком корнесловии. Действительно, все, что было в России «худого», усиливало и возвеличивало роль художества. Худая политика, худая экономика, худая публицистика и философия – и вот на всех этих «худах» возрастало российское художество. Чтобы поэт в России мог быть больше поэта, в ней приходилось быть меньше себя мыслителю и деятелю. Но главное, что было худо в России – это безгласность и немота ее религиозного самосознания, отсутствие богословов, схоластов,  вероучителей.  Как отмечает Георгий Флоровский, «с изумлением переходит историк из возбужденной и часто многоглаголивой Византии на Русь, тихую и молчаливую. /.../ Русский дух не сказался в словесном и мысленном творчестве... Эта невысказанность и недосказанность часто кажется болезненной. /.../ У многих верующих создавалась опасная привычка обходиться без всякого богословия вообще, заменяя его кто чем, Книгою правил, или типиконом, или преданием старины, бытовым обрядом, или лирикой души» ("Пути русского богословия").  

 «Лирику души» можно поставить на первое место.  В отсутствии свободной религиозной мысли и самосознания, художник в России поневоле становился чем-то вроде пророка и вероучителя. Приведу самый свежий и поразительный пример – скончавшийся вчера в Париже Булат Окуджава. Ведь кто и научил верить наше поколение в те отроческие годы, когда мы понаслышке знали о Библии лишь как о «реакционном памятнике»? Наши первые смутные интуиции «жизни иной» на рубеже 1950-1960-х выражались словами его чудных песен. «Пока земля еще вертится, Господи, твоя власть...  Я знаю, ты все умеешь, /Я верую в мудрость твою...// Каину дай раскаянье,/ И не забудь про меня»?  С Окуджавой мы пели: «Вот стоят у постели моей кредиторы /По прозванию Вера, Надежда. Любовь...» «Царь Небесный пошлет мне прощение за прегрешенья, /А иначе зачем на земле этой вечной живу?»

И вот сегодня, 14 июня (1997), выходит в газете «Известия» последнее интервью Окуджавы, данное за месяц-два до смерти, из которого выясняется, что наш легендарный бард и вероучитель – «абсолютный атеист».  Всегда таковым был и этого не скрывал. Что же заставляло его в песнях учить вере? Видимо, «верующей» была сама позиция художника в худой, безбожной, религиозно бессознательной России. Вместе с Россией своего времени Окуджава был атеистом, таковым и остался, но как поэт, певец, отвечающий на самые дальние запросы души, просто не мог не учить вере, сам оставаясь неверующим. Так что религиозность русского художества находится в какой-то странной зависимости от бедности сознательной религиозной жизни. Религиозное сознание остается подавленным, «репрессированным» – и во фрейдовском, и в сталинском смысле этого слова, – и потому выражается стихийно и бессознательно, в «лирике души», в песенных заклинаниях.

Российская духовность была и остается духовностью первого дня творения, когда Дух носился над темными бескрайними водами, испытывая томление от необъятной задачи миротворения.  «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Бытие, 1:2).  Бездна еще не приняла Духа в себя как принцип разделения и формы. Отсюда такие характерно русские качества «витания над бездной», как удаль и тоска, порыв и замирание. В России как бы еще не свершилось творение мира, и Дух, не растративший себя в членении вещества, в актах творения, наиболее целен, могуч, грозен, не имеет «вида», как сама бескрайняя равнина, где, по словам Гоголя, «ничто не обольстит и не очарует взора». 

Поэтому русское искусство является в основном «духовным» и религиозным – не только у Гоголя, Достоевского и Толстого, но и у Горького, Маяковского и Платонова, и далее – у И. Кабакова, В. Сорокина, Т. Кибирова – вовсе не потому, что искусство ставится на службу какой-то внешней для него религиозной цели и идеалу, а потому, что искусство заполняет пустоты религиозных форм; там, где кирпичи плохо подогнаны или крошатся, неизбежен перерасход цементного раствора. Это даже и не искусство как формотворчество, искусное творение совершенных и завершенных форм, а скорее художество, то есть размокание вещи в краске, растворение мира в видении художника, порывы духа, налетающие на предметность в смутной жажде ее преображения. Русское художество (в отличие от западного искусства), а также русское мыслительство (в отличие от западной философии) – это и есть та приблизительная, расплывчатая форма, в которую выливается то, что остается религиозно непроявленным, духовное томление, вопрошание о последних смыслах существования, на которые не дает ответа религиозное сознание народа, общепринятая и узаконенная система верований. Отсюда  и мистическое хулиганство, анархизм, сектантство, недисциплинированность и внедисциплинарность мышления.  Отсюда же и хрестоматийное пьянство, воровство, юродство, дурачество, босячество, да и отсутствие определенного и неопределенного артиклей в языке – неразличение «этого» и «того», своего и чужого, общего и частного, здешнего и тамошнего...  

Ни православное христианство (к сожалению?), ни марксизм-ленинизм (к счастью?) не оказались способными вобрать «русский дух», систематизировать его, утолить его основные запросы и дать простор дальнейшей мирной секуляризации культуры (как на современном Западе, где религия уступает сцену научно-техническим и политико-экономическим формам общественной жизни). В этом, на мой взгляд, и состоит главное распутье современной России – то, что не совсем адекватно выражено в ельцинском призыве к интеллигенции создать «национальную идеологию». Само слово «идеология» (да и слово «интеллигенция» в устах власти) вызывает, конечно, рвотный рефлекс у населения, но суть в том, чтобы примирить русский народ с самим собой, открыть выход из бессознательного в самосознание, так чтобы одно не подавляло другого и, в свою очередь, не взрывалось им – найти для религиозного бессознательного какие-то более приемлемые и широкие формы, чем аскетическое православие и атеистический большевизм. Речь идет о распутье в каком-то почти магическом смысле этого слова, за которым встает судьбоносная раскладка карт: вот «дальняя дорога», а вот «чем сердце успокоится». Чем же оно успокоится? <...>  

 Вы уже, наверно, заметили, что мотив раскола между сознанием и бессознательным вплотную подводит к одной из основных линий Ваших размышлений, а именно, о прагматической здравости и вменяемости, которых так не хватало России в ее предыдущей истории, где бешено вращались «белые» и «красные» колеса, догматика и экстаз, ничуть не зацепляясь друг за друга и грозя разнести вдребезги весь механизм народной жизни. Раскол между интеллигенцией и народом, между официальным православием и народным сектантством – лишь некоторые симптомы и невротические фиксации этого основного раскола, который сейчас обнаруживается перед нами в образе  рас-путья – объединяющей темы всех собираемых Вами сборников. Но это распутье,  как нельзя с Вами не согласиться, уже не между сознанием и бессознательным, а между их расколом и попыткой их соединения в комплексе умных чувств и чувствующего ума, т.е. создания той здравой и взвешенной сенти-ментальности, прообраз которой  Вы находите у Пушкина и Чехова, самых светских русских авторов XIX века.

Вопрос в том, как вместить в этот компактный здравый смысл и изящную, нравственно обработанную душевность тот громадный религиозный опыт, который расшатывал русские нервы и государство – и одновременно создавал Гоголя, Достоевского, Толстого, Бердяева, Блока, Маяковского, Платонова...  Возможен ли Чехов без примеси той секулярной пошлости, с которой он воинствовал в других успешнее, чем в самом себе? «В человеке все должно быть прекрасно...»   С этим ли, с чеховской мечтой мы войдем в XXI век? <...>

Конечно, средний путь, условно говоря, аристотелевско-чеховский, необходим каждой культуре, иначе ее начинает шарахать из крайности в крайность, из  благочестия в безбожие, из аскетизма в разгул.  Собственно, так и происходило с русской культурой, где на протяжении веков действовала дуальная модель: верх и низ переворачивались, при отсутствии середины. Что для одних было ад, для других рай, но не признавалось чистилище.  Потому Юрий Лотман, много исследовавший (вместе с Борисом Успенским) эти бинарные построения русской культуры, закончил свою последнюю книгу «Культура и взрыв» (1992) надеждой, что Россия в результате перестроечных реформ сможет преодолеть «суровый диктат бинарной исторической структуры» и «перейти на общеевропейскую тернарную систему».  К тому же призывает и Аверинцев – вслед за католической философией, признать «область естественного», которая лежит «между небесной областью сверхъестественного и инфернальной областью противоестественного» и которая имеет свой юридический и нравственный закон, основанный на общественном договоре и регулирующий отношения в промежутке между «возлюби ближнего как себя» и «человек человеку волк».  Так что у среднего, «чеховского» пути есть не только прагматическое, но и, ранее того, теологическое и, позже того, структуралистское обоснование.  И было бы, конечно, безумием в конце 20 века отрицать необходимость этого третьего, оценочно нейтрального элемента в российской культуре, мятущейся  между крайностями в поиске светской середины.

И все-таки, мне кажется, своеобразие российской культуры еще долго будет задаваться красочной игрой крайностей по обеим сторонам от все более ширящейся нейтральной зоны «естественного». Российская земля будет рождать не только «быстрых разумом Невтонов», здравомыслящих физиков природного и социального миров, но и «собственных Платонов» – метафизиков самого радикального свойства, вроде Вл. Соловьева, Н. Федорова, Н. Бердяева, Вл. Ленина, А. Богданова, Э. Циолковского, Н. Рериха, Д. Андреева, которым надо воскресить мертвых, одухотворить природу, обессмертить человечество, объединить его с Богом, построить идеальное государство, воздвигнуть новое небо и землю, учредить рай на земле, расселить людей на солнце, превратив их в пучки света, или  заставить солнца сойти с неба и пламенеть в человеческой груди.

И как естественный противовес этому метафизическому радикализму будет развертываться и концептуальная игра со всеми этими сверхидеями, обнажающая  их многозначительные пустоты и отсутствие означаемых.  Где будет нарастать экстаз «последнего боя», «белого коммунизма», «евразийской мистерии», «великой традиции», «правого» или «левого» интернационала, «арийского платонизма» и «православно-исламского фундаментализма», там не будет иссякать и традиция апофатического передразнивания и номиналистического опустошения этих торжественных реал-универсалий.  Где будут федоровцы и рериховцы, Дугины и Кургиняны, там будут и  Приговы, Рубинштейны, Кибировы. Где будет Илья Глазунов с его иконическими панорамами-монументалками, вроде «ХХ века», там будет и Илья Кабаков, с его мусорными инсталляциями и  креативной терапией обитателей сумасшедшего дома. Где будет Петр Верховенский с его зажигательной агитацией, пожаром и плачем Русской земли, там будет и капитан Лебядкин с его тараканьими стишками.  Вот этого духа верховенщины и лебядкинщины у России, пожалуй, не отнимут и века самого нормального и естественного развития по чеховскому пути. Да ведь и у  самого Чехова есть свои Вершинины и Соленые, Тузенбахи и Чебутыкины, свое прожектерство и свое обэриутство, свое «небо в алмазах» и своя «тарарабумбия». 

Эти крайности нельзя устранить, их можно только опосредовать, направить политическую жизнь страны в русло естественного закона и прагматики, – но оставить в культуре  эту гремучую смесь самой радикальной метафизики и самого беспардонного концептуализма. Именно эта смесь верховенщины и лебядкинщины придает русской культуре какое-то особое, совсем не восточное и не западное очарование. Пусть в средней зоне  политические деятели заботятся о сохранении баланса сил, о социальных конвенциях... Пусть миллионы не сливаются в объятиях, но и не пихают друг друга локтями, а на почтительном расстоянии приветствуют друг друга вежливой и почти равнодушной улыбкой. Но пусть по краям культура все-таки выписывает заумно-дурацкие вензеля, создает свои идеальные государства и утопии –  острова, не архипелаги; и пусть  заваливает отборным концептуальным мусором музейные залы – не озера и реки.  Пусть одновременно звучат, перекликаясь и заглушая друг друга, шиллеровская, протототалитарная «Ода к радости» и державинская, протоконцептуальная «Ода комару»....

                                                                    *   *   *

Сборник "Homo Scriptor" теперь доступен в электронных версиях:  Гугл, Амазон, Bookmate.

А также в Лабиринте, "Москвe", НЛО, Фаланстере.

 

Комментировать Всего 1 комментарий

Мне очень понравилось...