Только что в издательстве НЛО вышел сборник "Владимир Шаров: По ту сторону истории" под редакцией Марка Липовецкого и Анастасии  де Ля Фортель. Это достойная дань памяти выдающегося романиста и историка  и начало целого поля исследований на границах литературы, истории и религии, которое будет называться "шарововедение". Замечательные воспоминания его жены Ольги Дунаевской называются "Когда часы остановились", но можно сказать, что в ином, историческом измерении часы пошли. Среди участников сборника — Михаил Шишкин, Владимир Мирзоев, Евгений Водолазкин, Анатолий Курчаткин, Кэрил Эмерсон, Оливер Реди, Марк Липовецкий, Александр Эткинд, Наталья Иванова и многие другие известные писатели, филологи, историки. Электронные версии уже продаются на Амазоне и Букмейте.

Я приведу несколько фрагментов из моей статьи, вошедшей в сборник, — о религиозном парадоксе, или выверте, который, по Владимиру Шарову, по логике его персонажей, позволяет объяснить самые страшные страницы российской истории.

"Будто мул на веревке, мы вечно ходим по кругу собственного греха, меля муку, крутим и крутим жернова. /.../

Без властной вертикали России трудно... Как волчок, ее держит круговое вращение. ...В идеале чекист исповедуется священнику, который, закольцовывая конструкцию, в свою очередь его сексот."

                                               Владимир Шаров. «Возвращение в Египет».

Религиозные искания русской истории, как они представлены в романах Владимира Шарова, долго не умещались в моем сознании, вызывая головокружение. Но с последним романом «Царство Агамемнона» (2018) многое прояснилось, и девять шаровских романов теперь предстали как единое целое. Головокружение при чтении Шарова возникает не случайно. Через все его образы русской истории проходит одна и та же фигура вращения, которую можно назвать шаровской «мельницей» (да и сама фамилия писателя словно предзадана его сюжетам и содержит все тот же образ).

Сатана как спаситель

Все шаровские романы ставят читателя перед немыслимо сложным вопросом, на который, тем не менее, обычно дается ясный ответ.  Какова главная идея иудаизма и христианства? — Спасение. От смерти, от греха, от рабства, от ада: получить прощение у Бога и войти в его царство. Отсюда и напряженное ожидание Спасителя, Мессии. Самый прямой путь спасения — принять наибольшее страдание безо всякой вины, т.е. повторить мистерию Христа, отдать себя, как безгрешного агнца, на заклание.

А дальше в логике шаровских героев удивительный теологический выверт. Тот, кто мучает и убивает невинных людей, оказывает им наивысшее благо, поскольку сразу отправляет их в рай. Самые грозные властители и мучители, вроде Ивана Грозного и Сталина, — наибольшие благодетели человечества, поскольку одаряют тысячи своих жертв исходом в блаженную жизнь...

Словами своего персонажа — богослова и историка Сметонина  из его работы «Опричное право» — автор поясняет эту странную теологию искупления: "Грозный объясняет Курбскому, что жизнь есть юдоль страданий, оттого те, кто им, помазанником Божьим, царем Святой земли, убит без вины, то есть те, чьей кровью его беспрерывно попрекают, не только что не внакладе – в немалом барыше. Как невинно убиенные, они, претерпев страдания здесь, на земле, после кончины немедля будут взяты к престолу Господню, на веки вечные избегнут куда более страшных мук Божьего суда".[1]

А вот прозрение писателя и зека, монаха и теолога Николая Жестовского, главного героя «Царства Агамемнона» и собственно автора этого романа в романе: "...Вот он, Сталин, соорудил огромный алтарь и, очищая нас, приносит жертву за жертвой, необходимы гекатомбы очистительных жертв, чтобы искупить наши грехи. ...Он делает всё, чтобы нас спасти. Невинные, которые гибнут, станут нашими заступниками и молитвенниками перед Господом, оттого и нам необходимо, пока мир не отстал от антихриста, помочь им спастись от греха, то есть места на земле им так и так нет. Главное же – они, приняв страдания здесь, будут избавлены от мук Страшного суда"" (ЦА, 155). 

Получается, что Сталин в своем роде спаситель.

Конечно, по логике шаровских героев, Иван Грозный и Иосиф Стальной — адские отродья, через них сатана правит свой бал на земле.  Но недаром и самому сатане Бог позволяет овладеть землей перед своим вторым и окончательным пришествием, чтобы спасти как можно больше душ и забрать их в царствие небесное. Такое вот полюбовное сотрудничество Творца с Ненавистником. Сатана, быть может, и не ведает, что творит, просто давая исход своей злобе и жажде власти, но, рядом с ним и чуть ли не благословляя его, идет Христос, попуская свершиться наибольшему злу как наибольшему добру.

Этот теологический выверт — не фантазия, он отражает не только отчаянные поиски апокалиптических смыслов у интеллигенции сталинских лет, но и умонастроения в современной православной среде.  Ольга Дунаевская  вспоминает, что толчком к последнему роману стали слова хорошего знакомого семьи, воцерковленного православного. Когда речь зашла о сталинских репрессиях, он сказал: «Да, все страшно, но зато теперь у Русской земли много молитвенников перед Господом. Столько святых-страстотерпцев, сколько дало сталинское время, Россия еще не знала».[2]  По этой скорбно-просветленной логике, «небеса жаждут» пролития крови невинных, чтобы они оттуда могли молиться о тех, кому выпало остаться на земле....

Таково круговращение у Шарова: взаимоспасение убийц и убиенных. Истребляя невинных, я спасаю их для жизни вечной, а значит, и сам спасаюсь. Где ад, там и рай. Где падение, там и вознесение. Не нужно изобретать никаких особых средств для стяжания рая — они даны в орудиях пыток, в истязательном мастерстве, в подвигах палачей... Все слагаемые русской истории, от крайнего атеизма до крайнего фанатизма, от большевиков, строящих земной рай (но превращающих его в ад), до сектантов, проклинающих все земное и жаждущих мученичества, сходятся в этой новонайденной формуле спасения: безвинное страдание вплоть до смерти — средство стяжания высшей жизни.....

У теологии террора намечается некоторое сходство с исламом, с политикой джихада и шахидства. Одновременное уничтожение и себя, и врагов Аллаха тоже прямиком ведет в рай, где шахида ожидают девственные гурии. Та же логика убийства-жертвы-спасения, вывернутая наизнанку. Но при этом очевидна и громадная разница. Ислам поощряет убийство неверных — но не ради их спасения: их ждет прямая дорога в ад.  В теологии российского террора все обстоит иначе. Нужно убивать своих же, православных — и вместе с ними, по-братски обнявшись, подниматься на небо. Если в исламе — однонаправленное действие меча, то здесь — именно вращение жерновов: убивая тебя, я тебя спасаю, а значит, хоть я и убийца, сам буду спасен. 

Это поворот еще более радикальный, чем от Ветхого Завета к Новому. Это уже не ненависть в ответ на ненависть и не любовь в ответ на ненависть, а ненависть как высшее проявление любви.  Убийца в объятиях убиенного вместе возносятся к блаженной жизни. Жестокость — это и есть  милосердие. Разве большевики хотели погубить мир? Нет, спасти его от его собственных грехов. «Мировой пожар в крови — Господи благослови». Большевики повели красное воинство на борьбу за мир для его же спасения. Такова эсхатология Блока, а также А. Белого в его поэме «Христос воскрес».   Это логика не прямой линии, раздела добра и зла, а «красного колеса», которое вращается так, чтобы возносить одновременно в братских объятиях и жертв и палачей.....

[1]Шаров В. Царство Агамемнона. Москва: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2018, С. 227. Все остальные ссылки на это издание даются в тексте статьи с пометкой ЦА.

[2] См. воспоминания О.Дунаевской в настоящем издании.

[3]Шаров В. Искушение Революцией. Литературный Совет. Литрес: 2017.  С.15.

[4]Шаров В. Репетиции. Мне ли не пожалeть. Романы, М.: Наш Дом —L'Age d'Homme, 1997. С.15

 ----------------------------------------------------------------------------------------------------------

Последующие главы статьи:

ЧК и общее дело воскрешения. Теология плюс техника

Великий Инквизитор и шаровские исповедники сатаны

Смердяков и его апологеты

Адов завет

Александр Дугин как возможный персонаж Шарова

«Сатана» правит миром