Все записи
21:47  /  10.06.20

1490просмотров

Сатанодицея. Страшная теология русской истории по Владимиру Шарову

+T -
Поделиться:

Только что в издательстве НЛО вышел сборник "Владимир Шаров: По ту сторону истории" под редакцией Марка Липовецкого и Анастасии  де Ля Фортель. Это достойная дань памяти выдающегося романиста и историка  и начало целого поля исследований на границах литературы, истории и религии, которое будет называться "шарововедение". Замечательные воспоминания его жены Ольги Дунаевской называются "Когда часы остановились", но можно сказать, что в ином, историческом измерении часы пошли. Среди участников сборника — Михаил Шишкин, Владимир Мирзоев, Евгений Водолазкин, Анатолий Курчаткин, Кэрил Эмерсон, Оливер Реди, Марк Липовецкий, Александр Эткинд, Наталья Иванова и многие другие известные писатели, филологи, историки. Электронные версии уже продаются на Амазоне и Букмейте.

Я приведу несколько фрагментов из моей статьи, вошедшей в сборник, — о религиозном парадоксе, или выверте, который, по Владимиру Шарову, по логике его персонажей, позволяет объяснить самые страшные страницы российской истории.

"Будто мул на веревке, мы вечно ходим по кругу собственного греха, меля муку, крутим и крутим жернова. /.../

Без властной вертикали России трудно... Как волчок, ее держит круговое вращение. ...В идеале чекист исповедуется священнику, который, закольцовывая конструкцию, в свою очередь его сексот."

                                               Владимир Шаров. «Возвращение в Египет».

Религиозные искания русской истории, как они представлены в романах Владимира Шарова, долго не умещались в моем сознании, вызывая головокружение. Но с последним романом «Царство Агамемнона» (2018) многое прояснилось, и девять шаровских романов теперь предстали как единое целое. Головокружение при чтении Шарова возникает не случайно. Через все его образы русской истории проходит одна и та же фигура вращения, которую можно назвать шаровской «мельницей» (да и сама фамилия писателя словно предзадана его сюжетам и содержит все тот же образ).

Сатана как спаситель

Все шаровские романы ставят читателя перед немыслимо сложным вопросом, на который, тем не менее, обычно дается ясный ответ.  Какова главная идея иудаизма и христианства? — Спасение. От смерти, от греха, от рабства, от ада: получить прощение у Бога и войти в его царство. Отсюда и напряженное ожидание Спасителя, Мессии. Самый прямой путь спасения — принять наибольшее страдание безо всякой вины, т.е. повторить мистерию Христа, отдать себя, как безгрешного агнца, на заклание.

А дальше в логике шаровских героев удивительный теологический выверт. Тот, кто мучает и убивает невинных людей, оказывает им наивысшее благо, поскольку сразу отправляет их в рай. Самые грозные властители и мучители, вроде Ивана Грозного и Сталина, — наибольшие благодетели человечества, поскольку одаряют тысячи своих жертв исходом в блаженную жизнь...

Словами своего персонажа — богослова и историка Сметонина  из его работы «Опричное право» — автор поясняет эту странную теологию искупления: "Грозный объясняет Курбскому, что жизнь есть юдоль страданий, оттого те, кто им, помазанником Божьим, царем Святой земли, убит без вины, то есть те, чьей кровью его беспрерывно попрекают, не только что не внакладе – в немалом барыше. Как невинно убиенные, они, претерпев страдания здесь, на земле, после кончины немедля будут взяты к престолу Господню, на веки вечные избегнут куда более страшных мук Божьего суда".[1]

А вот прозрение писателя и зека, монаха и теолога Николая Жестовского, главного героя «Царства Агамемнона» и собственно автора этого романа в романе: "...Вот он, Сталин, соорудил огромный алтарь и, очищая нас, приносит жертву за жертвой, необходимы гекатомбы очистительных жертв, чтобы искупить наши грехи. ...Он делает всё, чтобы нас спасти. Невинные, которые гибнут, станут нашими заступниками и молитвенниками перед Господом, оттого и нам необходимо, пока мир не отстал от антихриста, помочь им спастись от греха, то есть места на земле им так и так нет. Главное же – они, приняв страдания здесь, будут избавлены от мук Страшного суда"" (ЦА, 155). 

Получается, что Сталин в своем роде спаситель.

Конечно, по логике шаровских героев, Иван Грозный и Иосиф Стальной — адские отродья, через них сатана правит свой бал на земле.  Но недаром и самому сатане Бог позволяет овладеть землей перед своим вторым и окончательным пришествием, чтобы спасти как можно больше душ и забрать их в царствие небесное. Такое вот полюбовное сотрудничество Творца с Ненавистником. Сатана, быть может, и не ведает, что творит, просто давая исход своей злобе и жажде власти, но, рядом с ним и чуть ли не благословляя его, идет Христос, попуская свершиться наибольшему злу как наибольшему добру.

Этот теологический выверт — не фантазия, он отражает не только отчаянные поиски апокалиптических смыслов у интеллигенции сталинских лет, но и умонастроения в современной православной среде.  Ольга Дунаевская  вспоминает, что толчком к последнему роману стали слова хорошего знакомого семьи, воцерковленного православного. Когда речь зашла о сталинских репрессиях, он сказал: «Да, все страшно, но зато теперь у Русской земли много молитвенников перед Господом. Столько святых-страстотерпцев, сколько дало сталинское время, Россия еще не знала».[2]  По этой скорбно-просветленной логике, «небеса жаждут» пролития крови невинных, чтобы они оттуда могли молиться о тех, кому выпало остаться на земле....

Таково круговращение у Шарова: взаимоспасение убийц и убиенных. Истребляя невинных, я спасаю их для жизни вечной, а значит, и сам спасаюсь. Где ад, там и рай. Где падение, там и вознесение. Не нужно изобретать никаких особых средств для стяжания рая — они даны в орудиях пыток, в истязательном мастерстве, в подвигах палачей... Все слагаемые русской истории, от крайнего атеизма до крайнего фанатизма, от большевиков, строящих земной рай (но превращающих его в ад), до сектантов, проклинающих все земное и жаждущих мученичества, сходятся в этой новонайденной формуле спасения: безвинное страдание вплоть до смерти — средство стяжания высшей жизни.....

У теологии террора намечается некоторое сходство с исламом, с политикой джихада и шахидства. Одновременное уничтожение и себя, и врагов Аллаха тоже прямиком ведет в рай, где шахида ожидают девственные гурии. Та же логика убийства-жертвы-спасения, вывернутая наизнанку. Но при этом очевидна и громадная разница. Ислам поощряет убийство неверных — но не ради их спасения: их ждет прямая дорога в ад.  В теологии российского террора все обстоит иначе. Нужно убивать своих же, православных — и вместе с ними, по-братски обнявшись, подниматься на небо. Если в исламе — однонаправленное действие меча, то здесь — именно вращение жерновов: убивая тебя, я тебя спасаю, а значит, хоть я и убийца, сам буду спасен. 

Это поворот еще более радикальный, чем от Ветхого Завета к Новому. Это уже не ненависть в ответ на ненависть и не любовь в ответ на ненависть, а ненависть как высшее проявление любви.  Убийца в объятиях убиенного вместе возносятся к блаженной жизни. Жестокость — это и есть  милосердие. Разве большевики хотели погубить мир? Нет, спасти его от его собственных грехов. «Мировой пожар в крови — Господи благослови». Большевики повели красное воинство на борьбу за мир для его же спасения. Такова эсхатология Блока, а также А. Белого в его поэме «Христос воскрес».   Это логика не прямой линии, раздела добра и зла, а «красного колеса», которое вращается так, чтобы возносить одновременно в братских объятиях и жертв и палачей.....

[1]Шаров В. Царство Агамемнона. Москва: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2018, С. 227. Все остальные ссылки на это издание даются в тексте статьи с пометкой ЦА.

[2] См. воспоминания О.Дунаевской в настоящем издании.

[3]Шаров В. Искушение Революцией. Литературный Совет. Литрес: 2017.  С.15.

[4]Шаров В. Репетиции. Мне ли не пожалeть. Романы, М.: Наш Дом —L'Age d'Homme, 1997. С.15

 ----------------------------------------------------------------------------------------------------------

Последующие главы статьи:

ЧК и общее дело воскрешения. Теология плюс техника

Великий Инквизитор и шаровские исповедники сатаны

Смердяков и его апологеты

Адов завет

Александр Дугин как возможный персонаж Шарова

«Сатана» правит миром

Комментировать Всего 15 комментариев

Миша, это же старая гностическая идея "Евангелия от Иуды", обыгрываемая в "Трех версиях предательства Иуды" Борхеса и "Иуде Искариоте" Андреева. Один к одному. История России как подражание этой линии, при полном ее приятии как высшей истины? Или там отражена и критика гностицизма, пусть и через контекст русской истории? Упоминает ли Шаров "Евангелие от Иуды" вообще?

Эту реплику поддерживают: Борис Цейтлин

Алеша, спасибо за глубокие параллели! Я спрошу Олю Дунаевскую, вдову Шарова, которая редактировала все его романы, был ли он знаком с "Евангелием от Иуды".

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Алеша, Оля мне сказала, что Володя был знаком с "Евангелием Иуды" и с гностическими учениями и интересовался ими, но что именно он говорил, она не помнит. Да и вообще, не так важно, что говорит писатель, — важно, что он пишет.

Конечно, Миша, важно, что он пишет. Мой же вопрос и был поэтому — представлена ли в его сочинениях критика гнозиса, пусть и через контекст русской истории? Или он ограничился лишь гностической интерпретацией последней, без критики этой интерпретации?

Алеша, ответ потянул бы на новую статью или даже книгу, к чему я приступить не готов. Но если ты прочитаешь хотя бы один роман, напр., "Царство Агамемнона", то почувстуешь как история смешивается с фантасмогорией, интерпретация — с критикой.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Михаил Эпштейн Комментарий удален автором

Вот что еще написала Ольга Дунаевская в ответ на твой вопрос. Это важное свидетельство о том, как вообще Шаров относился к своим героям и их теориям:

"Володя всегда дистанцировался от героев. И повторял, что у него нет ни одного полностью хорошего или полностью плохого. Жестовского считал образцом приспособленца, хотя и отдал ему несколько своих любимых идей для статей Жестовского. И т.д. И так во всех романах. То, что говорят герои, - это проигрыш того или иного варианта для Володи, это никогда не бывает его мнением. Он вертит идею так и сяк, и герои в этом помощники. Мы с ним много спорили об этом. И в конце жизни он сказал: "Мое мнение - в моих эссе. Там все ясно?" - Я сказала: "Там ясно"."

Еще Оля вспоминает, как в романах Шарова появляется образ Иуды.

"В романе "След в след" Иуда — поколение народа, предавшего своих детей.

В романе "Репетиции" Ильин говорил: главное, что разделило Христа и евреев — дело Вараввы. Иуда был Его учеником, пошел за Ним, прошел с ним  весь путь и, как другие Его ученики, должен был уйти из евреев. Иуда Его слушал, с Ним возлежал, Его властью творил добро, он во всем отказался от пути еврея и, когда он предал Христа, он на этот путь отнюдь не вернулся: ему заплатили — и все. Он хотел вернуться, хотел отдать деньги на храм, но их не приняли и, значит, его тоже и определенно не приняли, и Иуда, оставшись совсем один, один, как это только возможно, повесился. Оппозиция Христу — Варавва, из-за него народ говорит: кровь Христа на нас и детях наших, — и выбирает его спасти, когда встает вопрос — кого?

Роман "Возвращение в Египет".  Как и Сергей, она много думала о необходимости Иуды для Христа, о невозможности, неосуществимости без него Голгофы. Это вспомнил ребёнок Марк Белозеров."

Если персонажи его романов многократно высказывают один и тот же гностический взгляд на историю, и никакие другие персонажи этот взгляд не критикуют, то я бы заключил отсюда, что этот взгляд разделялся самим автором. Безальтернативно притом разделялся. 

Не на историю вообще, а на то, как подспудные гностические взгляды воздействовали на некоторые эпизоды русской истории (опричнина, народовольцы, большевики). Поскольку мир лежит во зле, создан злым демиургом, то зло по отношению к миру есть добро в высшем смысле. Минус на минус дает плюс. Это, конечно, не убеждение самого Шарова, а то, как он пытался прописать мотивы действия своих персонажей.

"Это, конечно, не убеждение самого Шарова"

Но если Шаров, Миша, не разделял это убеждение, то разве он не выставил бы его критику устами одного из персонажей? 

Совсем не обязательно, ведь это не нравоучительная словесность эпохи Просвещения, когда на каждого Кривдина должен был быть свой Правдин, на каждого Скотинина — Стародум. Какие там положительные персонажи, устами которых Гоголь говорит в "М. д" или "Ревизоре" или Щедрин в "Головлевых"!

О, конечно это зависит от жанра, Миша. В жанре интеллектуальной прозы предполагается борьба идей через столкновение персонажей, их выражающих прямо или косвенно. В жанре сатиры идея доводится до карикатуры и тем дискредитируется. Насколько я понял, проза Шарова относится скорее к первому, чем ко второму жанру. Или я ошибся?

Алеша, почитай. На Литрес легко скачать. https://www.litres.ru/vladimir-sharov-2/

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Спасибо, Михаил! В его "Репетициях" есть потрясающей силы сцены. Да и сама идея, мало сказать, оригинальная - дерзкая и очень глубокая, хотя почти никакого отношения к реальности как бы не имеет.   «Возвращения в Египет» я не читал, «До и во время» показался уж слишком вычурным. Какой из романов силнее? 

Сергей СиротинКогда летом 2018 года Владимир Шаров ушел из жизни, в одной из публикаций на сайте «Год Литературы» было сказано: этот писатель заслуживает быть прочитанным. Даже несмотря на то, что он всегда писал одну книгу. Активно Шаров начал публиковаться в 1990-е, книга «Репетиции» - его второй роман. Писатель исследовал в своих произведениях русскую религиозность, причем с не с официальной точки зрения, а заходя как бы сбоку. Он создавал религиозные сюжеты, которые в действительности не происходили. Такая линия намечена уже в «Репетициях». Здесь носителями религиозного знания выступают обычные крестьяне…  которые участвуют в евангельской постановке во времена Никона, а потом высылаются в Сибирь, где в глуши продолжают из поколения в поколение репетировать второе пришествие Христа. Никон принимается за работу, уверенный, что Россия – это истинное место, куда должен явиться Христос во второй и последний раз. Взгляды Никона на судьбу страны отражали, вероятно, общее самоощущение русского народа, который всегда на мировой арене оставался в одиночестве и всегда был окружен врагами. Именно к такому народу и должен был прийти Христос.

Параллельно развивается история французского комедианта Жака де Сертана. *он попадает к Никону, и тот поручает ему постановку.)  Актеры принципиально должны быть непрофессиональными, поэтому набираются из местных крестьян. Роли разные – одним приходится играть апостолов, а другим – распинателей Христа. Поэтому все идет не очень гладко, ведь никто не хочет играть жестоких евреев, все хотят играть добрых христиан. И главное: роль Христа не играет никто. Смысл этого театра в том, чтобы только подготовить для него место.  Актеры и их дети продолжают репетировать свои роли в постановке и каждый день ждут второго пришествия Христа. Роли перерастают их самих. Они уже не воспринимают себя как простых людей, все они либо апостолы, либо христиане, либо римляне, либо евреи. И вся история России в миниатюре – это и есть репетиции в сибирском поселке Мшанники.

Такое фанатичное отношение к своим ролям превращает многочисленных героев этого романа почти в безумцев. Их вера сильна и исступленна, но одновременно она больна и слепа. Дело в том, что актеры, особенно играющие апостолов и потому наделенные реальной властью в жизни обычной, начинают заменять реальность верой. Они знают, например, что перед вторым пришествием будет период особенного расцвета насилия и порока. Кто же в этом виноват, спросят они? И ответят: конечно, евреи. Поэтому в отдельные периоды истории апостолы начинают буквально уничтожать евреев, забывая, что это всего лишь роли и в действительности они никакие не евреи. Уничтожение евреев – это не фигура речи. Это реальное массовое истребление. Евреи бегут из Мшанников, апостолы гонятся за ними. Все вместе делают круг и возвращаются снова в Мшанники, где жизнь продолжается так, как будто ничего не было. Цикличность истории – вот основное наблюдение Шарова. Хороша она или плоха – это другой вопрос, но это данность России, которую всегда нужно иметь в виду. Апостолы хотели бы порвать с ней, начать новую историю, и в этом смысл их веры. Все будет по-другому, когда придет Христос, нужно только заставить его прийти. Каждое поколение апостолов считает, что Спаситель должен прийти именно к ним, и делает все, чтобы так и случилось.  Впрочем, их исступленная вера не означает философских глубин. Религиозные идеи, которые мельком возникают в романе, довольно банальны и хорошо известны тем, кто хоть немного знаком с историей христианства. «Репетиции» - это роман о Христе и вере не в понимании традиционного православия, а в понимании скрытном, непопулярном, старообрядческом, для которого характерно полное ослепление Богом, отказ видеть реальность как она есть. Но почему-то героев книги, даже когда они совершают кровавые поступки, не хочется очень уж строго осуждать. Так происходит потому, что их опыт отражает особый путь России, очищенный от какого бы то ни было влияния. Если бы потребовалось показать пальцем на кого-нибудь в ответ на вопрос «Что такое Россия какой она была издревле?», то можно было бы показать на обитателей Мшанников, пусть сегодня и не так много людей захотели бы себя с ними отождествлять. Так или иначе, Шаров сумел распознать и показать дурную цикличность нашей истории, хотя его сюжет о репетициях вряд ли что-то общее имеет с реальными событиями во времена Никона и после.“

Эту реплику поддерживают: Михаил Эпштейн

Они все по-своему хороши. Самый недооцененный — "Мне ли не пожалеть", кот. мне, пожалуй, больше всех понравился. Очень хвалят "Старую девочку". Вот недавняя мини-конференция по Шарову

https://www.youtube.com/watch?v=QSUKEzcXRJQ&fbclid

мое выступ.  мин. 15-21, 58-63, 74-76, 87-88, 99-100