Фото: Serge Kutuzov/Unsplash

Многих удивляет, почему США, самая свободная страна свободного мира, вдруг оказалось столь нетерпимой к свободе мысли и слова. Откуда взялась эта культура отмены, разрушающая репутацию любого, самого авторитетного ученого, писателя, журналиста, если он хотя бы чуть-чуть отклоняется от шаблона мысли или речи (вчера радиожурналиста Kyle Cornell из Кливленда уволили за то, что вместо people of color он сказал colored people — такова цена перемены части речи посредством слога «еd»)? Откуда взялось это woke, эта бдительность к малейшим проявлениям своемыслия, готовность к публичному обличению и доносительству, «начекизм»? Удивляются не только иммигранты, романтически влюбленные в эту страну. Сами законодатели политических шаблонов, ведущие американские интеллектуалы, потрясены тем, как успешно их идеологемы внедрились в общество и сузили поле дискуссий до лезвия бритвы (вспомним недавнее «Письмо о справедливости и открытых дебатах»).

Откуда эта поветрие? Часто указывают на марксизм, политкорректность, мультикультурализм, постмодернизм, вообще политическую левизну как на источник этого идеологического вируса, который пожирает общественное пространство не менее успешно, чем пандемия.

Боюсь — действительно, боюсь, — что все эти объяснения касаются лишь поверхности, а исток залегает гораздо глубже: не в тех или иных идейных течениях, а в самой природе американской демократии. Эта болезнь, подобно коронавирусу, поражает не отдельные органы, а всю иммунную систему. Дальше мне остается процитировать одну книгу, опасную и подрывную по нынешним стандартам — именно потому, что их-то она и объясняет.

О том, как большинство в Соединенных Штатах властвует над мыслью

«...Моральное воздействие большинства на мышление. — В демократических республиках деспотизм превращается в духовную силу.

Анализ духовной жизни Соединенных Штатов особенно ярко показывает, насколько влияние большинства превосходит любое другое влияние из тех, которые известны нам в Европе.

Мышление обладает невидимой и неуловимой силой, способной противостоять любой тирании. В наши дни монархи, располагающие самой неограниченной властью, не могут помешать распространению в своих государствах и даже при своих дворах некоторых враждебных им идей. В Америке же дело обстоит иначе: до тех пор пока большинство не имеет единого мнения по какому-либо вопросу, он обсуждается. Но как только оно высказывает окончательное суждение, все замолкают и создается впечатление, что все, и сторонники, и противники, разделяют его. <...>

Кроме того, монарх обладает лишь материальной силой: он может не допустить каких-либо действий, но не имеет влияния на волю людей. Что касается большинства, то оно располагает как материальной, так и моральной силой, оно не только пресекает какие-либо действия, но, воздействуя на волю, может лишить желания действовать.

Я не знаю ни одной страны, где в целом свобода духа и свобода слова были бы так ограничены, как в Америке. <...> В такой стране, как Соединенные Штаты, где жизнь общества организована на демократических принципах, есть только одно условие силы и успеха, только одна власть, и все подчинено ей.

В Америке границы мыслительной деятельности, определенные большинством, чрезвычайно широки. В их пределах писатель свободен в своем творчестве, но горе ему, если он осмеливается их преступить. Конечно, ему не грозит аутодафе, но он сталкивается с отвращением во всех его видах и с каждодневными преследованиями. Политическая карьера для него закрыта, ведь он оскорбил единственную силу, способную открыть к ней доступ. Ему отказывают во всем, даже в славе. До того как он предал гласности свои убеждения, он думал, что у него есть сторонники. Теперь же, когда он выставил свои убеждения на всеобщий суд, ему кажется, что сторонников у него нет, потому что те, кто его осуждает, говорят громко, а те, кто разделяет его мысли, но не обладает его мужеством, молчат и отдаляются от него. Наконец, под градом ударов он уступает, сдается и замыкается в молчании, как если бы его мучали угрызения совести за то, что он сказал правду.

В прошлом тирания прибегала к грубым орудиям, таким, как цепи и палачи; современная цивилизация усовершенствовала даже деспотизм, хотя казалось, что он уже не способен ни к какому развитию.<...> Тирания демократических республик действует совершенно иначе. Ее не интересует тело, она обращается прямо к душе. Повелитель не говорит больше: «Ты будешь думать, как я, или умрешь». Он говорит: «Ты можешь не разделять моих мыслей, ты сохранишь свою жизнь и имущество, но отныне ты — чужак среди нас. За тобой останутся гражданские права, но они станут для тебя бесполезными. Если ты захочешь быть избранным своими согражданами, они тебе в этом откажут; если ты будешь добиваться их уважения, они сделают вид, что ты его не заслуживаешь. Ты останешься среди людей, но потеряешь право общаться с ними. И когда ты захочешь сблизиться с себе подобными, они будут избегать тебя как нечистого существа. Даже те, кто верит в твою невиновность, даже они отвернутся от тебя, так как в противном случае их постигла бы та же участь. Иди с миром, я сохраняю тебе жизнь, но она будет мучительнее, чем смерть».

Кто бы мог подумать, что почти через два века после того, как была написана эта великая книга, «Демократия в Америке» Алексиса де Токвиля (18311840 гг.), прапраправнукам тех американцев придется испытывать на себе всю ту же давящую силу демократической тирании! Причем не только тем одиночкам, которые сознательно ей противостоят, отвергают ее идеологию, «инакомыслят», — но и тем, кто ее принимает, поддерживает, служит ей, но готов выслушать и оппонентов. Именно об этом — недавнее письмо-вопль левых интеллектуалов, которое порой дословно повторяет наблюдения де Токвиля:

«...Цензура постепенно распространялась в нашей культуре: нетерпимость к противоположным взглядам, мода на публичное осмеяние и остракизм, а также тенденция сводить сложные политические вопросы к слепой уверенности в собственной правоте. Мы поддерживаем ценность здравой и даже саркастической дискуссии. Но сейчас слишком часто можно услышать призывы к скорому и жесткому возмездию в ответ на то, что воспринимается как неправильное слово или мысль. А еще больше вызывает тревогу то, что общественные лидеры, стремясь к контролю над паникой, наносящей вред обществу, склонны применять поспешные и несоразмерные наказания вместо обдуманных реформ. Редакторов увольняют из-за спорных моментов в текстах, книги изымаются из-за предполагаемой недостоверности фактов, журналистам запрещено писать на ряд определенных тем, профессора становятся подозреваемыми после цитирования в классе «не той» литературы, исследователей увольняют за распространение академической работы, уже прошедшей официальное рецензирование, глав организаций смещают за мелкие ошибки и недочеты. Какими бы ни были аргументы в каждом конкретном случае, результат один  неуклонное сужение границ того, о чем можно говорить без риска быть подвергнутым репрессиям. И мы уже расплачиваемся за это — писатели, художники и журналисты все больше боятся риска отступить от общего консенсуса или даже просто недостаточно энергично выступить в его поддержку. Эта удушающая атмосфера в дальнейшем нанесет огромный вред основным устремлениям нашего времени» Письмо о справедливости и открытых дебатах», 7 июля 2020).

Если бы то, на что сетуют Ноам Хомский, Салман Рушди, Маргарет Этвуд, Фрэнсис Фукуяма, Стивен Пинкер и 150 других ведущих интеллектуалов, журналистов, общественных деятелей, было лишь вторжением марксизма, европейского социализма, французского постмодернизма в святую святых американской демократии, можно было бы облегченно вздохнуть: это наносное, это пройдет. Но болезнь залегает глубже. К ней даже можно применить модное нынче словечко «системный». Это системная диктатура большинства, увы, свойственная даже успешнейшим демократическим режимам. Как избавиться от этой болезни, даже Алексис де Токвиль*, самый проницательный исследователь и — в основном — горячий поклонник американской демократии, не в силах нам подсказать. 

*Алексис-Шарль-Анри Клерель, граф де Токвиль (1805–1859 гг.) — французский политический деятель, министр иностранных дел Франции (1849), автор историко-политического трактата «Демократия в Америке» (2 тома, 1835, 1840). Проведя всего девять месяцев в США в 1831 г., объездив Север и Юг, де Токвиль создал книгу, которая до сих пор считается лучшим исследованием природы американского общества.