Все записи
20:56  /  14.09.20

490просмотров

«Эстетическая бесконечность» Поля Валери. Фрагменты из только что вышедшей книги

+T -
Поделиться:

Вышел  сборник эссе Поля Валери «Эстетическая бесконечность» в переводе Марианны Таймановой. Это самое полное собрание интеллектуальной прозы Валери на русском языке.

Поль Валери. Эстетическая бесконечность. Перевод Марианны Таймановой. СПб, Азбука-Аттикус, КоЛибри, 2020, 480 с.

Поль Валери (1871 - 1945) — одна из самых многогранных фигур в культуре 20 в.: поэт, эссеист, мыслитель, драматург. В таком порядке обычно перечисляются основные грани его творчества. Но все поэтическое наследие Валери — всего лишь 100 страниц, а одни только «Тетради», его интеллектуальные дневники, насчитывают 30 тысяч. И еще примерно 5 тысяч страниц эссеистики. Валери вообще не придавал особого значения законченным продуктам творчества, будь то стихотворение, эссе, диалог или афоризм. Своим призванием он считал мышление как таковое, труд мысли, которая перешагивает границы не только жанров, но и отдельных завершенных произведений. «Другие люди пишут книги, а я создаю свой ум», — заметил он еще в юности».[1] 

Именно в таком качестве представлен Поль Валери в этой книге — как мыслитель вне жанровых и тематических границ. Раньше его проза была известна русскому читателю в основном  по сборнику «Поль Валери об искусстве» (1976).  И хотя это собрание максимально широко трактовало сферу искусства, все-таки оно было ограничено идеологическим антуражем  советской эпохи, которая допускала знакомство с  «буржуазной мыслью» лишь в рамках  эстетики, исключая политику и метафизику.  В этом издании  впервые широко представлен Валери — политический мыслитель и философ европейской культуры, которую  он воспринимал как единое целое, как оплот всей западной и мировой  цивилизации, ведущей борьбу не на жизнь, а на смерть с силами внутренней дезинтеграции. Валери может считаться одним из духовных отцов той объединенной Европы, которая стала обретать политическое и экономическое очертания уже после его смерти.  В этой книге Валери представлен с наибольшей жанровой полнотой (за исключением поэзии) — воспоминания, диалоги, размышления о методе, литературная, метафизическая и культурно-историческая эссеистика; наконец,  афористика и фрагменты, извлеченные самим автором из «Тетрадей», чтобы в отделанном виде составить такие циклы, как «Смесь», «Аналекты» и «Мгновения».

Вообще Полю Валери повезло с русскими переводчиками: в 1930-е гг. это был знаменитый искусствовед Абрам Эфрос, а в 1970-е — замечательный поэт Вадим Козовой. Именно он подготовил изящный том «Поль Валери об искусстве» (М., Искусство, 1976). Но тематические рамки «об искусстве» слишком тесны для Валери, одного из самых универсальных умов 20-го века.  Новый том Валери восполняет эти пробелы. И дело не только в раздвижении тематических рамок, но и в стилистическом  единстве и высочайшем уровне перевода Марианны Таймановой.   Прежние издания составлялись из работ разных переводчиков, и многие из них, особенно выполненные в 1930-е гг., устарели,  несут на себе отпечаток «той» ментальности. Со многими реалиями европейской жизни советские переводчики просто не были знакомы. В этой книге все тексты Валери, в том числе переведенные  ранее, пропущены через призму одного переводческого вИдения, что позволяет читателю воспринять и единство авторской личности Валери, перекличку его мыслей, выражений, терминов в самых разных эссе.

Сравнению переводов  Марианны Таймановой и Вадима Козового посвящена статья филолога и эстетика Александра Маркова в Colta. После того как сравнительный анализ сделан, можно смело последовать совету А. Маркова в заключение статьи: «Теперь можно читать всю книгу, не переводя дыхания». О том, насколько актуально Валери звучит сегодня  и насколько  блестяще переводчик справляется с задачей передать его метафорически насыщенный стиль, можно судить по нескольким фрагментам из разных эссе.

 ***

«В конце концов, только диктатор обладает полнотой власти. Он присваивает себе все ценности, подгоняет все мнения под свои собственные. Убежденный в единственной правильности и точности своей мысли — поскольку в тот момент, когда общество пребывало в растерянности и волнении, эта мысль оказалась самой смелой и удачной, — он превращает остальных индивидов в проводников этой мысли. Он потеснил немощный или загнивающий режим, выгнал недостойных или неспособных, а вместе с ними устранил законы или нравы, порождавшие сумбур, промедление, ненужные проблемы, истощавшие энергию государства. И среди этих разрозненных действий он изгоняет свободу. Многие легко смирились с такой потерей. Следует признаться, что свобода — одно из тяжелейших испытаний, какому можно подвергнуть народ. Не всем индивидам и нациям даровано умение быть свободными, поэтому было бы возможно классифицировать их именно по этому признаку. Более того, в наше время для большинства из нас свобода является (а как же иначе?) лишь видимостью. Никогда еще государство, даже самое либеральное и по сути, и по своим декларациям, так крепко не зажимало, не ограничивало, не обусловливало, не стесняло, не обтесывало, не определяло человеческую жизнь. Более того, никогда еще общее устройство человеческого существования так сильно не подавляло личность, никогда еще с помощью упорядоченного по часам образа жизни, господства физических средств, воздействующих на эмоции, сознательно вызванной гонки, принуждения к подражанию, злоупотребления «серийностью» и т. д. люди не превращались в продукты некой системы, стремящейся сделать их совершенно идентичными, даже в их пристрастиях и развлечениях. Все мы — рабы одной системы, чьи гены безостановочно распространяются благодаря нами же и созданным средствам, чтобы все сильнее и сильнее воздействовать на общие для нас сферы жизни».  

«По поводу диктатуры».

 ***

«Если попытаться охватить взглядом весь пейзаж, то Море и Небо кажутся неотделимы друг от друга; самые простые и свободные с виду стихии, самые изменчивые на всей̆  протяженности их гигантского единства и вместе с тем столь однообразные, поневоле чередующие все те же состояния — покоя и тревоги, возмущения и безмятежности. 

Когда предаешься безделью на берегу моря, стараясь осознать навеянные им чувства, когда губы солоны, а ухо ласкают или тревожат то медленные раскаты, то рокот волн, хочется ответить на это властное присутствие потаенными обрывками мыслей, стихотворными строками, порывом к действию, упованиями, угрозами — всем смешением робких попыток и образов, разбуженных этим величием, которое то открывается пред тобой, то не подпускает, манит своей гладью и страшит своими глубинами — оно идет в наступление. 

Вот почему нет другой такой неодушевленной вещи, воплощенной полнее и естественнее, чем море. Его именуют добрым и злым, коварным и капризным, унылым и безумным, свирепым или ласковым. Ему приписывают противоречия, вспышки, грезы живого существа. Разум не может удержаться и наивно наделяет душой это огромное жидкое тело, на которое воздействуют, соперничая, суша, луна, солнце и воздух. Представления о непредсказуемом и пугающе своевольном нраве, которым древние наделяли своих богов, а мы иногда приписываем женщинам, распространяются на все, что соседствует с морем. Шторм может разыграться за считаные часы. Пелена тумана ложится и растворяется, словно по волшебству».  

«Взгляд на море»

***

«Художники былых времен не любили то, что именуется Прогрессом. В творчестве они находили его не больше, чем философы — в нравах. Они осуждали варварские проявления знаний, грубое вмешательство инженеров в ландшафт, тиранию механики, упрощение отдельных человеческих личностей̆ ради достижения гармонии сложных коллективных организмов. К 1840 году уже стали слышны возгласы возмущения первыми, едва наметившимися переменами. Хотя романтики были современниками Амперов и Фарадеев, они либо без труда игнорировали науку, либо высокомерно ее третировали, либо извлекали из нее только то, что относилось к области фантастики. Их умы искали прибежище в ими же выдуманных Средних веках; в алхимии они не замечали химика. Им нравились лишь Легенда и История, иначе говоря, антиподы Физики. Они бежали от организованного существования и укрывались в страстях и чувствах, культуру которых (включая комедию) сами же и создали. 

Но вот пример достаточно явных противоречий в интеллектуальных действиях великого человека той эпохи. Не кто иной̆, как Эдгар По, который одним из первых разоблачал новое варварство и суеверия Нового времени, первым из писателей̆ внес в литературное производство, в искусство создания вымысла, не говоря уже о поэзии, тот самый аналитический дух, выверенный расчет, чьи действия и злодеяния он сам же яростно порицал.

Таким образом, идолу Прогресса противостоял идол, клянущий Прогресс, и оба они превратились в клише. ...Никогда еще мир не пребывал в такой̆ растерянности, выбирая свой путь». 

«Мысли о прогрессе»

***

«Малларме говорит, что танцовщица — это не женщина, которая танцует, поскольку она вовсе не женщина и она не танцует... Самый свободный, самый пластичный, самый сладострастный в мире танец я увидел на экране, где показывали фильм о гигантских медузах — это были не женщины, и они не танцевали.

Нет, не женщины, просто существа из какой-то неизвестной, полупрозрачной и сверхчувствительной субстанции; стекловидная, легко возбудимая плоть, шелковистые плавучие колокола, хрустальные венцы; наделенные жизнью длинные и узкие ленты, извивающиеся в стремительных волнах, сворачивающиеся и раскрывающиеся бахромой и сборками. Они то разворачиваются, меняя свою форму, то ускользают, столь же текучие, как толща вод, которая их теснит, обволакивает, бережно поддерживает со всех сторон, потом отступает при малейшем колебании и возвращает им форму. Именно здесь, в этой водной стихии, которая, как будто, не оказывает им ни малейшего сопротивления, эти создания максимально подвижны; они то растягиваются, то вновь обретают свою лучевидную симметрию. Для этих идеальных танцовщиц нет ни почвы, ни опоры; нет подмостков, а лишь среда, на которую они опираются всеми точками, перемещаясь в любых возможных направлениях. В их гибко-хрустальных телах также нет твердости — ни остова, ни суставов, ни сочленений, ни поддающихся исчислению сегментов...

Ни одна танцовщица рода человеческого, распаленная и опьяненная ритмом движений, отравленная ядом доведенных до предела сил, пламенем желания, рвущегося из устремленных на нее десятков глаз, — не сумела бы лучше выразить это властное приношение плотским утехам, этот немой призыв к блуду. Так огромная медуза, передвигаясь волнообразными толчками, с бесстыдной настырностью задирая и опуская свои украшенные фестонами юбки, превращается в грезу Эроса. Но внезапно, отбросив свои колышущиеся оборки, свои одеяния из разверстых разорванных губ, она исступленно откидывается назад, полностью обнажившись.

Но тотчас возвращается в прежнее положение, трепещет и летит в окружающем ее пространстве, поднимаясь, как монгольфьер, в ярко освещенную недоступную для нее сферу, в царство солнца и смертоносного воздуха».

«Дега. Танец. Рисунок».

Книга богато иллюстрирована  сценами парижской жизни, работами Дега и других художников — современников Валери.

 

 Эдгар Дега. Этюд для «Маленькой танцовщицы четырнадцати лет». 1881

[1] Paul Valéry. Cahiers. Paris: Gallimard, Bibliothèque de la Pléiade, vol. 1, 1973, p. 840.

Комментировать Всего 2 комментария

Дорогая Марианна, очень обрадовала  и всерьёз заинтересовала меня информация Михаила о книге, которую Вы сделали... из Поля Валери. Судя по приведённым фрагментам, мне точно надо добывать бумажный вариант. Наша короткая встреча в Лондоне остаётся в моей памяти. Сердечно поздравляю Вас.

Спасибо, дорогой Эдуард. Самые теплые воспоминания о встрече — и поклон от Марианны.

Эту реплику поддерживают: Эдуард Гурвич