Есть странные параллели между эпохами и сезонами. 1920-30-е, о которых сейчас вспоминают все чаще, предстают мне в образе лета: раскаленный асфальт, духота. Ниже привожу свое эссе 1980-го года — может быть, для кого-то оно перекинет мост через столетие (при всей опасности такого сравнения).

                                                              * * *

Подчас кажется, что время истории входит в заговор с временем природы. Россию дореволюционную я представляю зимней: опушенные тротуары, звёздчатый воздух,«гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные». 19-ый век: зимний воздух влажный, тяжёлый, с Невы, и снег тоже - как бы льётся, липнет мокрыми хлопьями - грозящая чахоткой зима. Начало 20-го: чудесный, пушистый снег, уже подсохший, но ещё не колючий, не режущий (как позднее, в 1918-ом году у Блока в «12-ти»). Зима - расписная сказка, теремок, сапожки, светлые красавицы в пушистом облачке волос, уют города, выстеленного мягким ковром, сближенные, сомкнутые снегом пространства, на улице - как в коридоре, и эта уютность общественной жизни, где трибуна - как салон, где Розанов, Мережковский, Бердяев, Вяч. Иванов, А. Белый, - доведённый до интимного шёпота общественный глас.

Потом - снежный суховей, обдирающий лицо, голодное начало 1920-х годов, вдруг сменившееся знойным НЭПом, но не вольным, а придушенным, - астматическим. Если дореволюционная Россия - зимняя, снежная, воздушно-мягкая, то революционная (от 1917-го и по конец гражданской войны) - зимняя, сухая, колючая.

А послереволюционная Россия - летняя, знойная, духовая. Пеклом тут пахнет, что ли? Азией, игом, ордой? Ведь недаром у Мандельштама: «Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето» или «Какое лето! Молодых рабочих /Татарские сверкающие спины».

У Пастернака в «Докторе Живаго» — астма Юрия Андреевича, его задыхание на пропечённых московских улицах, духота и скученность трамваев. «Летняя, ослепляемая солнцем Москва, накаляясь асфальтами...» Вообще какой-то угольный привкус воздуха, будто дело происходит в шахте. Может, пятилетние планы вносят этот привкус? - шахтерщина и стахановщина самой природы. А может - обилие землеустроительных работ в городе, копание ям и канав для подземных коммуникаций? Или раскалённый асфальт выдает под пыткой солнца свою «подноготную» угольную природу?

Юрий Пименов. Москва

«Восходишь ты в глухие годы, - О, солнце, судия, народ» («Сумерки свободы», 1918). В отличие от Мандельштама, который видел страшное солнце облеченным в траур, Маяковский славит это беспощадное пылание исторического лета и даже приготовляет позднейшую метафору атомного взрыва - «ярче тысячи солнц». "В сто сорок солнц закат пылал, /в июль катилось лето, /была жара, /жара плыла..."

Свет, жара, угар, пекло... В такой же вот «час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах» начинается небезызвестная история московских радений веселой компании, описанной в «Мастере и Маргарите». «...В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо...» Лето в городе - опасная вещь: из этого марева, слепленного из пыли и дрожащих струй перегретого воздуха, может вылепиться вдруг клетчатый гражданин, от которого уже ни в этой жизни ни отделаться, ни в другой. "И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида..." И хотя Берлиоз подыскивает этому призраку чисто физическое объяснение, первым же нечаянно вырвавшимся восклицанием он проницательно указывает на его метафизическую природу. "Фу ты черт! - воскликнул редактор, - ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сделался!" Жара - адская, тут и черта невольно помянешь.

Эта городская жаркость солидарна с коллективистским духом поздних 1920-х - 30-х, в ней есть нечто пролетарское. Весь город — как завод с его пылающими домнами, льющейся сталью, раскалённым воздухом, металлической пылью: завод, шагнувший за свои пределы, так же как первые пятилетки - пролетариат, перешагнувший себя как класс, ставший "диктатурой". Россия крестьянская и дворянская рождала ощущение рассеивающего простора и прохлады, а Россия пролетарская  пышет жаром, вся в поту и лихорадке; проступает красными пятнами, жарким «цветением туч и бульваров» (Б. Пастернак). Кажется, мелькнёт сейчас лозунг: «Да здравствует лето - пролетарский сезон, залог единства партии и природы!»...

                                                                    * * *

Лето 1980 г., когда написан этот текст, тоже было "эпохальным" и по-своему рифмовалось с 1930-ми. Год обещанного построения коммунизма. Лето московской Олимпиады, где спортсмены социалистических стран соревновались в основном сами с собой, потому что западный мир не приехал, — из-за вторжения СССР в Афганистан. Полупустая Москва — из нее выгоняли, в нее не пускали, чтобы не портить безупречный вид Олимпиады. Смерть Высоцкого. Удушье исторической эпохи, подходившей к концу, — но об этом еще никто не знал.

Все эссе, т.1. Из России