Все записи
22:50  /  23.12.14

4149просмотров

Язык высовывает язык. Слова и антислова 2014 г.

+T -
Поделиться:

Ксения Туркова задает вопросы Михаилу Эпштейну, куратору выборов Слова года в России.

1. Для Вас победа слов "крымнаш" и "вежливые люди" ожидаема? 

 Я ожидал, что более высокие позиции займут слова "Украина", "война", "геополитика", "Китай". Но не так важны отдельные слова, как лексические группы, ими представленные. Решительно победила тема Украины и противостояния  с Западом. И это, в самом деле, больная, переломная точка нынешнего года.

2. Вы согласны с выбором жюри? Эти слова действительно наиболее полно отражают события и настроения уходящего года?

Да, в общем и целом согласен.  Каждый член жюри должен был выделить семь слов в каждой номинации, в убывающей последовательности. Мой список слов был несколько иной, чем итоговый: геополитика, страна-изгой,  тотальгия, одобрямс, санкции, ксенофобия демодернизация. Выражения: крымнаш - намкрыш; средства массовой дезинформации, гибридная война; цивилизационный поворот; ресурсное проклятие; вежливые люди; православный атеизм. Но в общем по итогам голосования почти все эти темы так или иначе раскрыты другими словами.

Можно по-разному интерпретировать результаты. Бросается в глаза, что и Слово, и Выражение года - это слова с подковыркой, слова-жесты, как бы цитирующие сами себя. "Крымнаш" - в силу слитного написания - это не столько прямой лозунг или возглас, сколько воспроизведение клише, каким оно сложилось в стиле твиттера или текстового месседжа. (Кстати, заметна свежая тенденция превращения "наш" в суффиксоид: "Парижнаш", "космоснаш"). А в выражении "вежливые люди" слово "вежливый" приобрело прямо противоположное  значение: "грозный, опасный, вооруженный". Образовалась своего рода энантиосемия – лексическая единица с раздвоенным смыслом (как в слове "бесценный" – сверхценный и лишенный ценности).

Второе-третье место среди выражений года занял "гуманитарный конвой", словосочетание тоже парадоксальное, почти оксюморон. Ведь конвой  - это вооружённый отряд, сопровождающий арестованных или пленных - для охраны или предупреждения побега. Конвоиры, охранники  - причем здесь гуманитарность? А если гуманитарность, милосердие, благотворительность, то как она сочетается с  конвоем?

Вот в такое время мы живем: язык "высовывает язык".

3. Были какие-то слова, за которые Вы болели? Что это за слова?  И почему Вы желали им победы?

Я болел за слово "тотальгия". Я пользуюсь им давно, но впервые оно громко прозвучало два года назад в моей полемике с Дмитрием Быковым (статья "Масштаб и вектор. О тотальгии Д. Быкова"). Для многих граждан бывшей сверхдержавы тотальность все еще весьма притягательный, ностальгический образ полноты бытия. Тотальгия бывает идейной, зрительной, вкусовой и даже обонятельной и осязательной — я помню пыльновато-синтетический запах и шелковистое прикосновение пионерского галстука. То, что в нынешнем году происходит с Россией, есть торжество тотальгии, тоски по имперскому величию, уже в порядке военной мобилизации и в масштабе целой страны.

4. Огромное количество слов в этот раз было связано так или иначе с событиями на/в Украине. Это означает, что в самой России, в отрыве от других стран, никаких интересных лексических единиц не родилось?

Единственные лексические единицы, попавшие в первую двадцатку и не связанные с Украиной и политикой, это "селфи" (7-ое место) и "диссернет/диссергейт" (9). Но первое - заимствование из английского, а второе все-таки связано с политикой, со скандальным плагиатом в диссертациях политиков и псевдоученых. Да, увы, если судить по инфосфере, которая отражается в нашем выборе слов года, внутри России все замерло, а события происходят только вблизи от границ.

5. Велики ли были шансы на победу у языка вражды: ватников, укропов, колорадов? Насколько активно за них голосовали? 

Мы голосуем не за язык вражды, а против. Именно поэтому рубрика называется "Антиязык".  И туда попадают  самые отвратительные слова, раскалывающие общество и человечество: "пятая колонна", "национал-предатели", "Гейропа", "Пиндостан", "укропы", "ватники"... Антиязык - это язык пропаганды, лжи, ненависти и насилия. К сожалению, в нынешнем году  этот язык одержал большие победы в общественном сознании.

 6. Какое слово кажется Вам незаслуженно обойденным вниманием? Почему?

Мне хотелось бы выделить два понятия. "Поворот на Восток"  - именно так в большом историческом масштабе будет восприниматься этот год как переломный в судьбе России. "Крымнаш" -  лишь маленькая деталь этого гигантского поворота, которым захлопывается окно, прорубленное Петром в Европу.

 И тот же самый вектор развития, точнее, антиразвития, обозначается понятием "демодернизация".   Петр  был величайшим модернизатором России, а последняя, несостоявшаяся попытка такого рода была предпринята Д. Медведевым ("Россия - вперед!"). Демодернизация – провал модернизации, выбор противоположного исторического вектора – к домодерным, традиционалистским, архаическим моделям общества. Демодернизация включает демонтаж демократических институтов, подавление гражданского общества, милитаризацию, отказ от научного мировоззрения, усиление религиозного фундаментализма.  Если брать большой временной масштаб, то вектор нынешнего года в географических терминах - поворот на Восток, а в исторических - демодернизация. 

7. Расскажите о номинации "Неологизм года". Кто придумывает эти слова? 

Эти слова создаются участниками группы "Неологизм года" в Фейсбуке. Их более 500, но актив - примерно 50-60, а актив актива, собственно неологисты, словотворцы - 15-20 человек.  Любой желающий может вступить в группу и предлагать слова собственного сочинения.

8. Есть ли у этих неологизмов будущее, насколько широко их будут использовать в речи?

Это невозможно заранее предсказать. В языке, как и в органической жизни, происходит множество мутаций, но только некоторые из них оказываются полезными и закрепляются в ходе интеллектуальной или биологической эволюции. О роли новых слов в эволюции языка писал еще Ч. Дарвин в труде "Происхождение человека и половой отбор": "Мы в каждом языке встречаем примеры изменчивости и постоянного введения новых слов... Выживание или сохранение некоторых благоприятствуемых слов в борьбе за существование - это естественный отбор"

Из слов, прошедших через наш конкурс и пока еще "выживающих" (в дарвиновском смысле), назову "гуглик". Это, согласно академическому словарю,  единица известности в интернете, равная одному упоминанию в Сети (новейшая информационная валюта). Назову еще ряд слов, имеющих шансы на вхождение в язык:

"Брехлама" - реклама-обман, подделка.

"Нехоть" - состояние, когда ничего не хочется.

"Любля" - понятно без объяснений.

"Религархия" - сращение церковной иерархии с  государственной властью.

"Хроноцид" - убийство времени.

"Осетить" - вывесить, опубликовать в сети.

"Осетенеть" - пристраститься к сети (виртомания).

"Своеправие" - непоколебимая убежденность в своей правоте. "Святобесие" - одержимость собственной святостью или святостью своих принципов и убеждений. 

 Эти и подобные слова постепенно укореняются в языке, хотя и не перешли еще в разряд привычных, легко узнаваемых.  Будущее покажет

9. Для чего вообще нужно придумывать новые слова? Ведь большинство из них тут же забывается. Посмеялись, удивились - и все, слово уходит. 

А зачем сочинять стихи? Или афоризмы? Словотворчество - такой же законный вид творческой деятельности, как любой другой. Новая мысль требует новых слов, способных наиболее кратко и выразительно ее передать.

Процитирую известного лингвиста Е. С. Кубрякову ("Язык и знание"):  "В распоряжение человека поступило еще одно новое слово.  ...В языковой картине мира появляется еще одна точка. Картирование мира стало более дробным. ...В системе, где все сo всем взаимосвязано, начинается перестройка".

Создание и закрепление нового слова в языке расширяет личную и общественную картину мира.  Как говорил Витгенштейн, "границы моего языка - границы моего мира", и раздвигая одни границы, мы раздвигаем другие. Людоедке Эллочке было достаточно тридцати слов - такого размера был ее мирок. "Новояз" в "1984" Дж. Оруэлла - это язык, вообще стремящийся сжаться до двух слов, "ура" и "долой"... Мы же не хотим жить в таком "схлопнутом" мирочке? Многие новые слова, как и стихи, быстро забываются, а некоторые остаются, постепенно прорастают в сознании общества, расширяют область говоримого, мыслимого, делаемого. 

10. В эти дни многие вспоминают дни протестов в Москве - исполняется ровно три года. Осталось что-то из той лексики в нашем обиходе? Хомячки, чуровщина и так далее.

Какие-то из этих слов еще живы, какие-то (например, "Роспил") еще могут ожить со сменой политической ситуации в стране. Мне нравится хлесткий глагол, придуманный Б. Немцовым, - "охолуеть". Но многие из таких слов остаются историзмами, т.е. уходят в прошлое вместе с явлениями, которые они обозначали. Историзмами стали и такие когда-то общеизвестные слова, как "ликбез, колхоз, красноармеец"... Но если важно изучать историю, то важно и хранить историзмы в памяти народа.     

11. А из лексики этого года у каких слов большое будущее?

Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется... Думаю, что есть будущее у словa "психократия". Это политический режим, который правит, нагнетая определенные психические состояния в обществе: массовую истерию, паранойю, хоррора, ненависть, страх, эйфорию и т.д.  Психократия вычерпывает энергию эмоций, когда другого ресурса, ни идейного, ни экономического, у власти уже не остается.

Шизофашизм  – это расколотое мировоззрение, своего рода пародия на фашизм, но вместе с тем очень агрессивное и опасное умонастроение, которое любит действовать под маской борьбы против фашизма. Это фашистская истерика, за которой скрывается вполне холодное сознание своих меркантильных интересов. Вожделюбие - любовь к вождям, одна из российских традиций. Русальгия - это не русофилия и не русофобия, а боль за Россию, осознание и причастность к ее страдальческой судьбе.

Суечислие (как "суесловие", "суемыслие") - жизнь, подчиненная количественным показателям: больше, дальше, быстрее. Погоня за очками, секундами, метрами, за местом в рейтингах, за лайками в блогах...  

Вселфи - коллективное селфи; не я, а мы; я с друзьями - все-все-все.

У-лю-лю-патриотизм – травля несогласных под маской патриотизма, охота на (инако]мыслящих.

Увы-патриотизм - скорбящий о том, что происходит на родине, горький, подчас язвительный.

Думаю, что эти слова наиболее кратко и выразительно обозначают важные общественные явления и потому могут быть востребованы обществом, содействовать его самосознанию.

*  *  *

 

Выборы «Слова года» в России проводятся уже в восьмой раз, начиная с 2007 г. Такая же акция проводится в других странах: США (с 1991 г.), Германии, Японии. "Слово года" еще более знаково, чем "Человек года", оно позволяет подвести кратчайший вербальный и концептуальный итог минувшему и запечатлеть его в памяти потомков. Слова-символы 2014 года определены Экспертным советом при Центре творческого развития русского языка, в который входят известные писатели, филологи, лингвисты, журналисты, культурологи, философы.

Центр творческого развития русского языка был создан при С.–Петербургском университете и Международной Ассoциации преподавателей русского языка и литературы (МАПРЯЛ) в 2006 г.. Руководитель Центра и Экспертного Совета - филолог и культуролог Михаил Эпштейн. В Экспертный Совет входят писатели и поэты: Денис Драгунский, Елена Черникова, Владимир Шаров, Татьяна Щербина; лингвисты Людмила Зубова, Ольга Северская, Наталья Фатеева, Елена Шмелева; журналисты и филологи Андрей Архангельский, Марина Королева, Ксения Ларина, Ксения Туркова; филолог и педагог Евгения Абелюк, философы и культурологи Григорий Тульчинский и Михаил Эпштейн. Список слов-кандидатов был составлен по предложениям участников групп на Фейсбуке (около 1300 человек). Елена Черникова - модератор групп Слово года и Неологизм года на Фейсбуке, Яна Астахова - секретарь Совета.

На протяжении всего года участники групп предлагали слова, выражающих своеобразие, новизну, исторический смысл текущего времени. Перед Экспертами стояла задача отобрать из сотен слов-кандидатов самые характерные, емкие, выразительные. Голосование проводилось в четырех номинациях: Слово года, Выражение года, Антиязык (язык пропаганды, вражды, лжи, ненависти, насилия) и Неологизм года (слова, сочиненные участниками группы, самые изобретательные, оригинальные, глубокие по смыслу, заполняющие насущный пробел в языке). 

 

Читайте также

Комментировать Всего 25 комментариев
Бродский о словаре

Миша, твое деятельное внимание к лексике и твоя неистощимая изобретательность восхищают меня и вызывают глубочайшую благодарность. В обращении к студентам Мичиганского Университета Бродский поставил заботу о языке первой заповедью. Это место часто цитируется, но не могу удержаться, чтобы не процитировать его еще раз:

"1. Сосредоточьтесь на точности вашего языка. Старайтесь расширять свой словарь и обращаться с ним так, как вы обращаетесь с вашим банковским счетом. Уделяйте ему много внимания и старайтесь увеличить свои дивиденды.

Цель в том, чтобы дать вам возможность выразить себя как можно полнее и точнее. Одним словом, цель — ваше равновесие. Ибо накопление невыговоренного, невысказанного должным образом может привести к неврозу.

Чтобы этого избежать, не обязательно превращаться в книжного червя. Надо просто приобрести словарь и читать его каждый день, а иногда — и книги стихов. Они достаточно дешевы, но даже самые дорогие среди них стоят гораздо меньше, чем один визит к психиатру."

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Сергей Любимов, Марина Романенко

Алеша, спасибо за поддержку. Еще задолго до Бродского об этом говорил Гумбольдт ("Язык есть орган, образующий мысль", Die Sprache ist das bildende Organ des Gedanken) , а за два тысячелетия с лишним до него - Конфуций, искавший в языке точку опоры для общественных преобразований:

"Цзылу спросил:  Вэйский правитель намеревается привлечь вас к управлению [государством]. Что вы сделаете прежде всего?"

Учитель ответил: "Необходимо начать с исправления имен".

Цзы-лу спросил: "Вы начинаете издалека. Зачем нужно исправлять имена?"

Учитель сказал: ".... Если имена неправильны, то слова не имеют под собой оснований. Если слова не имеют под собой оснований, то дела не могут осуществляться. /.../ Поэтому благородный муж, давая имена, должен произносить их правильно, а то, что произносит, правильно осуществлять"" (Лунь Юй, 13, 3). 

Ученику кажется, что Конфуций начинает слишком "издалека", что он, так сказать,  "утопист". Ведь если цель  - управление государством, причем здесь исправление имен?

Но в том-то  и дело, что перемены в обществе достигаются наиболее эффективно через  перемены в языке.   Причем речь у Конфуция идет не  столько об утопии, сколько о критике языка. Составление словаря года  - это и есть один из путей самосознания и потенциального самопреобразования общества через язык.  

Если не ошибаюсь, Миша, было бы точнее перевести Гумбольдта—"Язык есть созидательный орган мысли". Вопрос в том, на чьей стороне активность. Гумбольдт ее, по-моему, видел не в языке, а в мысли. Я бы с ним согласился. Первична энергия духа, язык же—материя, в которой она выражается.

Алеша, в немецком есть вполне определенное, достаточно древнее и одновременно активное слово для обозначения понятия "созидательный", "творческий" - schöpferisch. Перевод, данный Мишей точен во всех смыслах, ассоциативном в том числе - Bild - образ, Bildung - образование, bildende - образующий, образовывающий. При всех смысловых связях между образом, образованием и творчеством, созиданием, смысл высказывания Гумбольдта все же точнее передан первым вариантом, твой вариант снимает (пусть даже и в гегелевском смысле) некий важный семантический ряд.

Позволю себе присоединиться к обсуждению вопроса об образующей силе языка и соотношении между языком и сознанием своей старой статьей 90-х годов, вошедшей затем в сильно переработанном виде в ЛК. Ранний этот вариант, на мой взгляд,  более молод, энергичен, полемичен и тем лучше: 

Язык и специфика человеческого бытия

Нацистский, как впрочем, с несколько другим оттенком, и сталинистский опыт — это те ЭКСЦЕССЫ, которые свидетельствуют о глубинной природе, о самой сущности насилия в человеке как таковом. Человек как вид — катастрофичен и опасен для самого себя и для своей среды обитания. Но, только до конца понимая свою фундаментальную катастрофичность и опасность, отдавая себе полный отчет в своей структуре, у человека есть шанс выжить и жить сносно. Но никогда не совершенно! Опасность всегда внутри самого человека. Ее нельзя подменять благими намерениями, или идеализациями

Человек на все способен — и на «Илиаду», и на "Винни-Пуха" и "Стойкого оловянного солдатика", и на собор Св. Петра, и Акрополь, и на "Страсти по Матфею", и на великую поэзию, и — ОДНОВРЕМЕННО! на Освенцим, на Гулаг, на Хиросиму, и на перманентный терроризм. Но, именно поэтому — "там, где опасность, там растет и спасенье". Эта цитата из Гельдерлина так точна, красива, особенно не русском языке, что не могу удержаться и вновь ее не привести. Она означает, что самоидеализация — самое опасное, что ждет человека. Он стоит на краю пропасти постоянно! Пропасть эту создал не он, и эта не та пропасть, которую можно засыпать (хотя Холокост — это как раз попытка эту пропасть засыпать трупами).

Задача в том, чтобы удерживаться на краю пропасти и уметь там жить. Для этого необходимо постоянно ее видеть. Эту функцию видения выполняют не все люди, это невозможно даже требовать! Эту функцию видения (обязательно несовершенного! претензии на совершенство опасны) выполняют, прежде всего, критические философы (в том смысле, в каком я пытаюсь определить это понятие). А также функцию "коллективного видения" (несовершенного! но совершенства и нельзя требовать) выполняют процедуры цивилизованного суда, парламента, выборов, строго регламентированные процедуры власти.

Мировая цивилизация поставила нас перед выбором — или демократические процедуры, со всеми их недостатками и опасностями — или постоянная структурная, подчеркиваю — СТРУКТУРНАЯ, опасность тотального государственного террора. Он страшней и безнадежней чем любой, самый оголтелый личный или групповой террор. Так как с последними могут бороться, с трудом, с риском, с потерями, но могут — свободные (структурно, процедурно, процессуально) люди и государства, а тотальный централизованный террор государственной машины — абсолютное зло в этом самом относительном из всех миров. Более того — трагический и неизбежный выбор, на который оказалось, к сожалению, обречена (совершенно объективно) цивилизация, это выбор между великой культурой и сносной жизнью для большинства.

Выживание буржуа, со всей его слепотой, равнодушием, потребительством, и прочим (не только отрицательным) перестало быть тривиальностью после катастроф ХХ века.

И этот выбор осуществляется просто потому, что выживание человечества, человеческих детей, оказывается важнее, чем великая культура. Это трагично, я это переживаю как абсурдный и болезненный процесс, но я его принимаю и поддерживаю, так как у нас за плечами стоят Холокост и Колыма.

1. Человек и как индивид и как вид обременен сознанием, ХОЧЕТ ОН, этого ИЛИ НЕТ. В основном не хочет...хотя часто думает иначе. 

2. Человек обременен сознанием потому, что владеет языком и речью. Язык устроен так, что "заставляет" человека совершать акты рефлексии и объективации (основные акты сознания), причем помимо желания человека. Структуры языка, ответственные за рефлективность и сознание - так называемые в лингвистике "шифтеры", то есть личные местоимения я—ты (одни из самых парадоксальных элементов языка) и указатели типа "этот" "вот" "здесь" "сейчас" и пр.

3. . Человек обременен языком и сознанием еще и потому, что язык существует в виде "внутренней речи" - то есть глубоко в мозгу, в психике, и работа, "бурление", "магма" языка в основном, ( когда человек не говорит непосредственно и не тематически мыслит) незаметна для него самого. Поэтому молчание любого типа и продолжительности не избавляет от глубинного слоя "внутренней речи". Хотя может создаться иллюзия, что это не так.

4. Человек, благодаря своему языку и сознанию (которое является только именем, метафорой рефлексивности самой структуры языка и речи) принципиально ОПОСРЕДОВАН.

5. Человек неосознанно (чаще), или осознанно (реже), страдает от этой опосредованности.

6. Человек ищет различные способы преодоления или гармонизации этой опосредованности. Поиск этот и есть Культура, во всех ее проявлениях, от практики дзена до атомной бомбы.

7.c Человек неизбежно на этом пути упирается в проблему сознания. Сознание МЕШАЕТ.

8. Здесь и возникает логическая функция смерти - уничтожение сознания (а "изменение" сознания в этой перспективе эквивалентно его уничтожению, если быть честным, ведь то, что получается при "изменении" мыслится уже не как сознание в собственном смысле слова) приводит к неизбежности смерти и суицида (как логических категорий) Почему?

9. Потому что, пока человек ЖИВ, СОЗНАНИЕ НЕУНИЧТОЖИМО, так как является функцией языка и речи.

А то и другое дано человеку в виде "внутренней речи" (по Выготскому это предельно "компактифицированный" "спрессованный" язык и речь, незаметный при обычном способе самонаблюдения).

10. Таким образом, в СЕРЬЕЗНОЙ, ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОЙ попытке избавиться от сознания (ОТ НЕГО САМОГО, А НЕ ОТ МИФА О НЕМ) человек упирается в необходимость избавиться от языка и речи, а затем и к логике смерти и суицида. Не заболев тяжелой органической афазией человек, пока он жив, не в состоянии избавится от "внутренней речи", даже в практиках типа дзена и им подобных. Он может только себя УБЕДИТЬ, что это сделал.

Но когда он чувствует, что это не произошло, он приходит к идее суицида (честная идея), или к немотивированному убийству других людей.

Идея суицида не обязательно выражается прямо и непосредственно. Идея достижения "нирваны" - всего лишь метафора самоубийства. Так сказать - "отложенное" самоубийство. Но такая структура "отложенного суицида" - одно из самых распространенных явлений в человеческой культуре. Более того, вполне возможно, что вообще КУЛЬТУРА ЕСТЬ ОТЛОЖЕННОЕ САМОУБИЙСТВО.

Существует, кроме многого другого, так называемая «концепция (гипотеза) языковой относительности» Сепира-Уорфа. Она является следствием полевых лингвистических исследований разных языков, но прежде всего языков и культуры американских индейцев. Эти исследования показали, во-первых, что по развитости и сложности структуры эти языки ни в чем не уступают европейским, а иногда и превосходят их. Особенно новоевропейские. Кроме всего прочего, оказалось, что некоторые ключевые понятия, которые кажутся нам универсальными человеческими понятиями (включая почти все понятийные системы от Аристотеля до Канта), например, бытие, пространство (топос), время и т.п. в большой степени зависят ОТ ЯЗЫКОВОЙ СТРУКТУРЫ.

Например, глагольная система хопи устроена так, что в их культуре просто невозможно говорить о времени как о некоей длительности, безразличной к наполняющим его событиям. То же самое – пространство. Уорф писал (цитирую по Словарю современной культуры В.Руднева, Уорфа нет под рукой, хотя Сепир стоит на полке): «Мыслительный мир хопи не знает воображаемого пространства. Человек, говорящий на языке хопи стал бы предполагать, что он сам или его мысль путешествует вместе с розовым кустом, или с ростком маиса, о котором он думает. Мысль эта должна оставить какой-то след на растении в поле». «Можно выделить некий объект действительности, обозначив его – «это падающий источник». Язык апачей строит это выражение на глаголе «быть белым», с помощью префикса, который приносит значение действия, направленного вниз: белизна движется вниз .. утверждение представляет собой следующее соединение: “подобно воде, или источнику, белизна движется вниз”. Как это непохоже на наш образ мышления!»

В исследованиях крупнейшего французского лингвиста Э.Бенвениста этой теме посвящено много всего. В частности он показывает, что в некоторых мировых языках невозможна субстантивация глаголов существования, и, следовательно, просто НЕВОЗМОЖНО образование такой универсалии как «бытие» в том смысле, к котором мы привыкли. То есть то, с чего началась философия в античной Греции, и то, что до сих пор является предметом чуть ли не главного философского интереса, на самом деле зависит от языковой структуры. Бенвенист в специальной статье показал, что категории, выведенные Аристотелем, не являются, оказывается, универсальными категориями мышления, а прямо зависят от структуры древнегреческого языка. Ну и т.д. и т.п.

Другими словами, сам жизненный МИР, в котором мы себя обнаруживаем, его объекты, процессы, и структура связаны с первичными операциями, совершаемыми языком. Когда мы его учим в раннем возрасте, не осознавая ни сам язык, ни процесс обучения, он структурирует для нас само пространство нашего существования, типы объективаций, и, что очень важно, ТИПЫ ОЩУЩЕНИЙ, типы восприятий. Различаем мы разнообразие ощущений, или восприятий, тоже благодаря языку. Другими словами язык оформляет саму систему нашего жизненного мира, систему различий, в которой мы живем. И только ПОТОМ, встает вопрос о передаче всего этого в акте коммуникации. Именно поэтому сначала мы, благодаря называнию, отличаем стук, как феномен от всего остального, и только потом начинаем думать как нам его передать – как «тук-тук», или как ни будь иначе.

ТАКИМ ОБРАЗОМ - ФУНКЦИЯ СТРУКТУРИРОВАНИЯ И ФУНКЦИЯ РАЗЛИЧЕНИЯ – ПЕРВИЧНЫЕ ФУНКЦИИ ЯЗЫКА. Грубо говоря, ты ОТЛИЧАЕШЬ запах лимона от запаха навоза только потому, что тебя в детстве научили языку, в котором ПОИМЕНОВАНО ЭТО РАЗЛИЧИЕ. (Обоняние животное устроено внепонятийно, ии именно поэтому совершеннее человеческого обоняния) . И так далее. Нельзя сказать, что весь опыт умещается в языке. Дело гораздо серьезнее – САМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ОПЫТ КАК ТАКОВОЙ И ЕГО СТРУКТУРА СУЩЕСТВУЕТ ТОЛЬКО БЛАГОДАРЯ ЯЗЫКУ.

И еще одно следствие из языковых и психолингвистических штудий – мышление может существовать без языка. Мышление животных, например, с их особым, с нашей точки зрения аморфным (это понятие без всякого негативного оттенка!) восприятием. Но СОЗНАНИЕ, с его функцией различения, объективации (а, следовательно, и субъективации), рефлективностью, возможно ТОЛЬКО НА ОСНОВЕ ЯЗЫКА. И не просто языка, а некоего его особенного региона, имеющего фундаментальную рефлексивную структуру, парадоксальным образом НЕОСОЗНАВАЕМУЮ до того, как человек начинает интересоваться языком как таковым, как предметом исследования. Этот рефлексивный регион языка – система шифтеров, слов, которые указывают САМИ НА СЕБЯ, при этом являясь как бы «пустыми». Так устроено местоимение «Я» - оно указывает на само себя в момент его произнесения, и только в этот момент, так как в следующий момент ТО ЖЕ СЛОВО ИСПОЛЬЗУЕТСЯ НАШИМ СОБЕСЕДНИКОМ УЖЕ ДЛЯ ОБОЗНАЧЕНИЯ СЕБЯ В МОМЕНТ ПРОИЗНЕСЕНИЯ. То есть слово, имя «Я» не имеет фиксированного объектного значения, это значение мгновенно меняется в зависимости от того, кем и когда оно произносится. Это невозможно с именами существительными, именами других вещей мира.

Таким образом, сначала человек не осознавая, использует рефлексивность, и только затем рефлектирует, СОЗНАЕТ СОЗНАТЕЛЬНО. То есть парадокс задан с самого начала – человек, БЛАГОДАРЯ УЖЕ БЫТОВОМУ ЯЗЫКУ, сознает не осознавая это. Местоимение «Я» сначала действует таким, почти «автоматическим» образом. Только ЗАТЕМ оно может подвергаться другим процедурам, в частности дополнительной, вторичной субстантивации, когда оно, скажем, превращается в философскую категорию в новоевропейской картезианской традиции. Другими словами только шифтерность языка создает условия возможности как философской, так и любой другой рефлексии. Причем, в отличии от тех элементов языка, которые ОТНОСИТЕЛЬНЫ, в зависимости от структуры того, или иного языка (см выше), личные местоимения являются подлинными языковыми универсалиями – вообще НЕ существует языков без морфологически выделенных личных местоимений, хотя есть языки, в которых, например, не обнаруживается морфологического (только синтаксическое) различие между глаголом и именем существительным, и т.д.

Есть ли принципиальные различия между языками, это довольно старый вопрос договоренности о том, что считать принципиальным. В данном случае важно именно то, что называют языковыми универсалиями, то есть тот слой языка, который общ всем языкам мира. А почти все языки мира сейчас находятся под наблюдением лингвистического сообщества.

Так вот именно различительные, бинарные и автореферентные (рефлексивные) структуры, то есть структуры фонологические, имена собственные, дейктические (пространственно-временные указатели «вот», «там», «здесь», «сейчас» и пр.) и шифтерные (местоименные) структуры принадлежат к важнейшим языковым универсалиям. Глагол и имя могут морфологически не различаться в некоторых языках, отношения времени могут быть выражаемы не глаголом, а именем существительным с «временным» аффиксом и т.д. и т.п. Но фонологические бинарные отношения, собственные имена и личные местоимения есть в каждом языке, независимо от его структуры.

Это не только эмпирический факт, а факт самих условий мыслимости человеческого языка как такового. Язык пчел, или любой другой гипотетический язык животных будет отличаться от человеческого тем, что, как, скажем, у пчел, на нем можно передать сообщение о местоположении цветка, НО НЕЛЬЗЯ ПЕРЕДАТЬ СООБЩЕНИЕ О САМОМ ЭТОМ СООБЩЕНИИ. Именно эта метаязыковая способность, фундаментальная рефлексивность языка уникальна и специфична для человека.

Другими словами, «Нет ничего в сознании, чего бы раньше не было в языке». Подчеркиваю — в сознании. С мышлением дело обстоит, наверное, сложнее. Мышление есть и у животных. Но животные не уничтожают методично и немотивированно свою среду и себе подобных. Другими словами, животные – только жертвы лингвистической катастрофы, а человек ее носитель, и жертва, и палач одновременно.

Ссылка

Миша, у тебя много о чем тут сказано, многое мы уже обсуждали, и обсудим еще, но сейчас я бы не хотел утерять фокус поднятого мной вопроса. Ты говоришь, что перевод, данный Мишей, "язык есть орган, образующий мысль"—точен во всех смыслах. В таком случае, поясни мне пожалуйста, чей именно орган—язык? Ведь орган есть часть целого, подчиненный целому, находящийся с ним в определенной гармонии. Раз перевод точен, раз Гумбольдт обдуманно, а не как попало, ставил слова, то должно быть целое. Что есть это целое? Буду благодарен, если выразишь ответ в нескольких предложениях, а не в десятке страниц копипаста. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Алеша, мое замечание о переводе было скорее филологическим, чем философским, и касался только слова с корнем Bild. Что касается твоего вопроса о том, органом какого единого организма мыслил себе Гумбольдт язык, вопрос непростой, я бы сейчас не рискнул дать на него однозначный ответ. Могу только сказать, что, он имел в виду язык как порождающий, а вовсе НЕ материализующий мысль инструмент (вариант перевода немецкого Organ).  Вообще представление о языке как о пассивной материи для существующей помимо него мысли мне кажется, как минимум,  наивным. Так, да,  можно иногда говорить о звучащей речи, но не о языке, как органической системе как ее мыслили лингвисты, начиная с Гумбольдта и до Бенвениста, которого я цитирую (ряд, конечно, на Бенвенисте не закончился). 

Миша, кажется, достаточно уже поверхностного немецкого, чтобы увидеть, что фраза Гумбольдта грамматически может читаться только как "Язык есть образующий/формирующий орган мысли". Язык есть орган мысли. Приведенный Мишей Э. перевод, подразумевающий субъектность самого языка, есть явная ошибка. Гумбольдт никак не мог такой нонсенс высказывать. 

Цитата Миши Эпштейна выводит на лекцию Бибихина, где это высказывание Гумбольдта весьма основательно разбирается. В частности, читаем о якобы "точном переводе":

"Если мысль еще только образуется, «язык есть орган, образующий мысль», то, можно думать, работает не она, не мысль, или по крайней мере не только мысль, а что тогда работает? Что, сам язык какими‑то своими словами и способами сочетания слов диктует нам нашу мысль? Так что это нам только кажется, что будто бы мыслим мы, а на самом деле мы нечаянно принимаем смыслы, которые нашептывает нам язык? Прямо скажем: это суеверие, это вера в колдовство нашего собственного языка. Такого суеверия не могло быть у человека как Гумбольдт, который прошел философскую школу. Такого просто быть не может. Переводчик или вообще не думал, когда писал «язык есть орган, образующий мысль», или думал не то что сказал... У Гумбольдта сказано: Organ ges Gedanken, орудие мысли. Мысль имеет орудие. Это орудие мысли язык, речь, слово. То есть совсем наоборот чем в русском переводе. Не над мыслью работает язык, а мысль пользуется языком–орудием."  

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Алеша, комментарий Бибихина в данном случае филологически обоснован, действительно, Organ des Gedanken переводится как орган мысли, это принимается. Остается вопрос, что именно образует\формирует (то есть нечто делает) язык как орган мысли? То, что язык оказывает активное формирующее влияние на мысль и дух человека и целых народов Гумбольд говорил неоднократно, в том числе в работах специально посвященных этой проблеме, например, Über die Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaus und ihren Einfluss auf die geistige Entwicklung des Menschengeschlechts (1836). Но дело не только в этом, а и в том, что после Гумбольдта могие крупнейшие лингвисты настаивали на активной, порождающей, а не только воспроизводящей роли языка в человеческом мышлении.

Ссылаюсь на Бенвениста, как на самого сильного и самого универсального, пожалуй, европейского лингвиста ХХ века, хотя мог бы сослаться на Э.Сепира, и на Г.Гийома, и многих других.

"... мыслительные операции независимо от того, носят ли они абстрактный или конкретный характер, всегда получают выражение в языке. Мы можем сказать все что угодно, и сказать это так, как нам хочется. Отсюда и проистекает то широко распространенное и так же неосознанное, как и все, что связано с языком, убеждение, будто процесс мышления и речь — это два различных в самой основе рода деятельности, которые соединяются лишь в практических целях коммуникации, но каждый из них имеет свою область и свои самостоятельные возможности; причем язык предоставляет разуму средства для того, что принято называть выражением мысли.

Такова проблема, которую мы рассмотрим здесь в общих чертах, главным образом с целью разобраться в некоторых неясностях, связанных с самой природой языка.

Конечно, язык, когда он проявляется в речи, используется для передачи «того, что мы хотим сказать». Однако явление, которое мы. называем «то, что мы хотим сказать», или «то, что у нас на уме», или «наша мысль», или каким-нибудь другим именем,— это явление есть содержание мысли; его весьма трудно определить как некую самостоятельную сущность, не прибегая к терминам «намерение» или «психическая структура», и т. п. Это содержание приобретает форму, лишь когда оно высказывается, и только таким образом. Оно оформляется языком и в языке, который как бы служит формой для отливки любого возможного-выражения; оно не может отделиться от языка и возвыситься над ним. Язык же представляет собой систему и единое целое. Он организуется как упорядоченный набор различимых и служащих различению «знаков», которые обладают свойством разлагаться на единицы низшего порядка и соединяться в единицы более сложные.

Эта большая структура, включающая в себя меньшие структуры нескольких уровней, и придает форму содержанию, мысли. Чтобы это. содержание могло быть передано, оно должно быть распределено между морфемами определенных типов, расположенными в определенном порядке, и т. д. Короче, это содержание должно пройти через язык, обретя в нем определенные рамки. В противном случае мысль если и не превращается в ничто, то сводится к чему-то столь неопределенному и недифференцированному, что у нас нет никакой возможности воспринять ее как «содержание», отличное от той формы, которую придает ей язык.(...)

Строго говоря, мысль не является материалом, которому язык придает форму, поскольку ни в один из моментов это «содержащее» нельзя вообразить лишенным своего «содержимого» или «содержимое» независимым от своего «содержащего».

Итак, проблема принимает следующий вид. Целиком признавая, что мысль может восприниматься, только будучи оформленной и актуализованной в языке, следует поставить вопрос: есть ли у нас основания признать за мышлением какие-либо особые свойства, которые были бы присущи только ему и которые ничем не были бы обязаны языковому выражению? Мы можем описать язык ради него самого. Точно так же надо было бы добираться и непосредственно до мышления. Если бы можно было определить мысль перечислением исключительно ей присущих признаков, мы тотчас увидели бы, как она соединяется с языком и какова природа отношений между ними.

Представляется удобным приступить к решению проблемы исходя из «категорий», играющих посредствующую роль между языком и мышлением. Они предстают не в одном и том же виде в зависимости от того, выступают ли они как категории мышлени или как категории языка. Само это расхождение уже может пролить свет на сущность и тех и других. Например, мы сразу отмечаем, что мышление может свободно уточнять свои категории, вводить новые, тогда как категории языка, будучи принадлежностью системы, которую получает готовой и сохраняет каждый носитель языка, не могут быть изменены по произволу говорящего. Мы видим и другое различие, заключающееся в том, что мышление стремится устанавливать категории универсальные, языковые же категории всегда являются категориями отдельного языка. Все это на первый взгляд как будто подтверждает положение о примате мышления над языком и его независимости от языка.

Однако мы не можем и далее, подобно многим авторам, рассматривать эту проблему в столь общей форме. Мы должны обратиться к конкретной истории и анализировать вполне определенные языковые и мыслительные категории. Только при этом условии нам удастся избежать субъективных точек зрения и умозрительных решений. К счастью, мы располагаем как будто специально приготовленными для нашего анализа данными, объективно обработанными и представленными в хорошо известной системе: это категории Аристотеля. Мы позволим себе, не вдаваясь в специально философскую сторону вопроса, рассмотреть эти категории просто как перечень свойств, которые греческий мыслитель считал потенциальными предикатами любого объекта и, следовательно, рассматривал как набор априорных понятий, организующих, по его мнению, опыт. Для наших целей этот источник представляет огромную ценность."

Если заинтересует его анализ категорий Аристотеля, вот ссылка на статью (это часть его "Общей лингвистики")Ссылка

Миша, работа Бенвениста о связи категорий Аристотеля с языком весьма любопытна, спасибо. 

Одна и та же мысль может быть выражена в разных языках. Иногда это требует комментария, иногда введения новых слов, но задачи такие решаются в целом успешно. Сам этот успех и говорит о достаточной независимости мысли от конкретики языка, о ее способности войти в другой, третий, десятый язык. Значит, мысль, высказанная впервые в каком-то языке, не привязана к тому языку, достаточно свободна от него. 

Другое важное обстоятельство есть развитие самого языка. Язык не есть творческая сила, но средство, условие и результат творчества. Творческая сила, порождающая выражения мысли в формах языка, живописи, музыки не есть ни язык, ни холсты и краски, ни музыкальные инструменты. Она есть Geistkraft Гумбольдта, elan vital Бергсона, Аполлон, требуюший поэта к священной жертве, Бог Книги Бытия. 

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Эразм, не мешай мне герра профессора Канта штудировать)

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Дорогой Миша, давай допустим, что ты прав и САМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ОПЫТ КАК ТАКОВОЙ И ЕГО СТРУКТУРА СУЩЕСТВУЕТ ТОЛЬКО БЛАГОДАРЯ ЯЗЫКУ. Получается, что язык  уже задан и все, что мы можем воспринять это то, что в нем уже содержится. При таких шорах, наложенных на наши познавательные способности, мы умудрились не только выжить, но, например, запустить зонд на астероид, что представляется весьма сложным делом. Остается предположить, что, если то, о чем ты говоришь, верно, этот язык, данный человеческому роду при его начале, это отнюдь не шоры, а чрезвычайно острый инструмент познания, фокусирующий нас на определенных вещах.

Не вяжется с общим тоном твоего дискурса, а?

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

Леша, а где я подразумеваю ограничивающую роль языка, а уж тем более язык как шоры? Язык определяет уникальную специфику человеческого мышления как сознательной струкутры, и структура эта принципиально открытая, рефлексивная, то есть порождающая любой возможный человеческий опыт и его теоретическое осмысление. Язык это инструмент человеческой свободы, а может быть и сама человеческая свобода как таковая в ее базовой форме. Но  свобода и открытость связана со страхами, и порождает реакцию и попытки бегства от свободы, в том числе бегства от свободы языка, речи, рефлексии, теории, и, в конце концов, от самой жизни. Отсюда все исторические проблемы, которые мы обсуждаем и которые непосредственно и драматично переживаем. Как ты умудрился прочесть что-то иное в моем тексте? 

Миша, я, как всегда, тебя не понимаю.

И чего же ты не понял в моем последнем комментарии, друг мой?

Миша, Алеша тебе ответил "Одна мысль может быть выражена и т.д."  

Это чрезвычайно наивный аргумент, Леша. Кстати, на него в том числе отвечает Бенвенист в статье , на которую я ссылаюсь. Но и без Бенвениста понятно, что одно дело различные языки , другое человеческий язык как уникальный специфической и универсальный феномен, изучением которого и занимается общая, то есть универсальная лингвистика. Язык как антропологический  феномен не есть только средство для выражения уже существующих готовых отдельно от него мыслей, просто потому, что вне языка, любого возможного ,  мысль не только не может быть выражена никоим образом , но любая попытка представить мысль вне языка приводит нас к чему то совершенно аморфному и хаотическому , абсолютно размытому. Примерно так же, как невозможно представить себе математическую мысль вне математической символики. И, кстати, насколько я знаю, математическая символика , математический язык тоже является не только фиксирующей, но и порождающей структурой. 

"..математическая символика , математический язык тоже является не только фиксирующей, но и порождающей структурой. "

Правда. Загадка как раз и состоит в том, что, играя с математическим языком, мы набредаем на открытия о мире "вне нас". Примеры такого рода в математике бесчисленны, я приводил их в своей книге. 

Кстати, математический язык уникален тем, что не допускает практического перевода на другие языки, в силу своей громоздкости. 

Вопрос состоит в том, можно ли делать подобные открытия о мире, играя с обычными языками. 

Конечно, Леша, нельзя. Но математическая символика/язык существуют только благодаря естественному языку, как его следствие, причем на весьма поздних этапах развития культуры. 

И что? Мы тоже существуем благодаря обезьянам, не являясь при этом обезьянами.

Да ну тебя, Леша, ей Богу :) Аналогия неправомерная. Как мы вылупились из обезьяны на самом деле никому неизвестно, и вряд ли станет до конца известно, а вот как связана история человеческого языка, письменности и культуры с историей математической символики\языка   и с их развитием - все вполне прозрачно, и без всяких разрывов следует одно из другого. Придумай чего нибудь по-интересней. Или раскрой нетривиальность аналогии. 

Миша, все просто. Допустим, ты знаешь, откуда произошла математика. Однако, это знание ничего не говорит тебе об ее эффективности, которая была и остается таинственной. 

Кто ж спорит, Леша. Совершенно таинственной...но все же, мне кажется, это другой тип вопроса, чем проблема происхождения человека и языка вообще. Хотя, вполне возможно, что когда-то они окажутся связанными. Тайны сплошные...

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Содержательно, интересно, спасибо.

Эту реплику поддерживают: Евгения Кобыляцкая

Михаил, ваша работа провоцирует свежее, остраненное восприятие языка. Пусть на какое-то время, но все же. У людей пишущих, нмв, этот механизм тикает постоянно. (Из собственного недавнего опыта могу предложить пародийное "хохлоукры" или "хитрошоппинг". Или даже "жопоголик" - стадия, следующая непосредственно за "шопоголиком"). Иногда это происходит на уровне переосмысления привычного ("полная машина времени" или "время не проведешь"). Но для такой игры нужен импульс. Например, ваш рейтинг неологизмов. Спасибо!    

Новости наших партнеров