Все записи
16:45  /  18.06.15

4868просмотров

Народ и Пушкин

+T -
Поделиться:

Сквозь множество фактов проступает простая схема:

1. Правитель ограбил свой народ, разложив миллиарды по карманам друзей.

2. Правитель ведет народ на войну, чтобы сохранить награбленное и остаться у власти.

3. Правитель рассорил свой народ со всем миром и готовится дорого продать свою власть — ценой ядерной войны, а значит, и возможной гибели человечества.

4. Народ ликует, славит правителя и желает ему править до самой смерти (своей).

И все это ради чего?  Неужели только для того, чтобы всем стали, наконец, понятны строки народного (а по сути антринародного) поэта А. Пушкина в их беспощадной наготе?

Молчи, бессмысленный народ,

Поденщик, раб нужды, забот!...

 

Подите прочь — какое дело

Поэту мирному до вас!

В разврате каменейте смело,

Не оживит вас лиры глас!                                                                                

Душе противны вы, как гробы.

Для вашей глупости и злобы

Имели вы до сей поры

Бичи, темницы, топоры…

        ("Поэт и толпа")

Раньше воспринималось это по-школьному, как прекраснодушная риторика, обличение "светской черни". Не доходило до ума и сердца.

И вот наконец дошло. Так просто! И жутко...

Вообще "народ" вызывает у Пушкина, как правило, чувствa горечи и презрения. Нет в русской литературе никого более чуждого народопоклонству (кроме В. Набокова).  Народ в представлении Пушкина — это глупость,  злоба, бесчестие, душевная окаменелость, но прежде всего — рабство.

Паситесь, мирные народы!


Вас не разбудит чести клич.
                                                                               

К чему стадам дары свободы?
                                                                           

Их должно резать или стричь.
                                                               

Наследство их из рода в роды
                                                                           

Ярмо с гремушками да бич.

                                    ("Свободы сетятель пустынный...")

Точно так и выходит, как у Пушкина.  На двести лет предсказал. Рабство передается по наследству, "из рода в роды". Сначала пасомых стригут. Потом режут. А в ответ  — гремят послушные гремушки, стада ликуют и просят еще — ярма, бичей.

Комментировать Всего 15 комментариев

Миша, а сколько поколений критиков тщилось доказать, что Пушкин здесь про какую то великосветскую чернь говорит... 

"Поденщик, раб нужды, забот.

Несносен мне твой ропот дерзкий,

Ты червь земли, не сын небес,

Тебе бы пользы все, нас вес

Кумир ты ценишь бельведерский.

Ты пользы, пользы в нем не зришь.

Но мрамор сей есть бог! Так что же?

Печной горшок тебе дороже,

Себе в нем пищу ты варишь".

Эту реплику поддерживают: Сергей Мурашов

Алеша, это была типично советская интерпретация, столь же правдивая, как и все советское. "Печной горшок" - это что, о придворной знати?

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Сергей Мурашов

Да, Миша, народопоклонство—и предпосылка, и опора, и наследство от советской власти. "Народ" вообще есть святая, невинно страдающая, по детски наивная и добрая душа. Дурными могут быть, и есть власти, богачи, хозяева жизни—спрос с них за все. А народ не может быть ни в чем виноват. О нем, как бы едином безгрешном, можно только плакать. Пушкин же для того должен быть правильно подан. Арину Родионовну на первый план, а "ярмо с гремушками" быстренько заболтать и не фокусироваться.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Михаил Эпштейн

Пушкин частенько себе противоречил, Миша. Все же есть у него и такие небезызвестные строки, в которых приходится, похоже,  всерьез принимать слово "народ":

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа,

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит —

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

Вот еще лучше:

"И неподкупный голос мой

Был эхо русского народа".

Эту реплику поддерживают: Александр Шевцов

Алеша, от Пушкина, конечно, не стоит ожидать абсолютной логической последовательности в обращении к понятию "народа". Но как раз приведенный тобою пример ничуть не доказывает того, что он сколь-нибудь глубоко верил в народность своего творчества. Эти строки часто цитируются для демонстрации "народности" Пушкина - но вне контекста, а он-то все и решает. Стихотворение "К Н. Я. Плюсковой" (1819) восхваляет императрицу Елизавету (супругу Александра І) и обращено к ее фрейлине Плюсковой. Пушкин славит красоту и добродетель императрицы и утверждает, что  в своей похвале он не одинок, а выступает от имени всего русского народа, который восхищается императрицей. Иными словами, "эхо русского народа" в данном стихотворении — это по сути не более чем комплимент царствующей особе.  

...Но, признаюсь, под Геликоном,

Где Касталийский ток шумел,

Я, вдохновенный Аполлоном,

Елисавету втайне пел.

Небесного земной свидетель,

Воспламененною душой

Я пел на троне добродетель

С ее приветною красой.

Любовь и тайная свобода

Внушали сердцу гимн простой,

И неподкупный голос мой

Был эхо русского народа.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik

Михаил, все же это - устоявшаяся литературная форма. К тому же, зная пушкинское отношение к трону, мы имеем внутреннее противоречие: он лукавит, льстя, как полагается в Одах императрицам. 

Александр, вот я и говорю, что "эхо русского народа" - в данном случае не более, чем форма лести, положенной жанру оды или мадригала, и никакого отношения к "народности Пушкина" не имеет.  

Михаил, разговор о Пушкине в таком ключе звучит несколько неприятно, как осквернение какой-то святыни. Поэтому они сложен для меня.

Но вот если мы говорим о русском народе, то мне кажется, что Вы затронули очень важную тему. Я сам бьюсь в этой ловушке отношений со своим народом, как муха в паутине. Я постоянно ощущаю, что народ этот - совсем не то, что я про него думаю и знаю, и что ему глубоко наплевать на собственную историю и даже на своих лучших умов и людей. И довольно часто я прихожу к мысли, что мой народ меня предал и предаст не задумываясь, сколько бы я ни делал для сохранения его истории и культуры.

Поэтому, когда Вы говорите, что Пушкин испытывал презрение к народу, я понимаю, что временами он не мог его не испытывать. И все же есть какая-то загадка в русском народе, которая заставляла Пушкина любить его и восхищаться. Я это чувствую по себе, по состоянию собственной души.

Обида и любовь - вот состояние русского писателя по отношению к своему народу. 

Миша, как раз это стихотворение -  еще одно подтверждение пушкинского отношения к народу.   

По мысли Гершензона, "Пушкин в 4-ой строфе говорит не от своего лица, - напротив, он излагает чужое мнение – мнение о себе народа. Эта строфа – не самооценка поэта, а изложение той оценки, которую он предвидит себе".

  И дальше Гершензон проясняет свою трактовку прямой речью от лица Пушкина. " Пушкин говорит: "Знаю, что мое имя переживет меня; мои писания надолго обеспечивают мне славу. Но что будет гласить эта слава? Увы! Она будет трубным гласом разглашать в мире клевету о моем творчестве и о поэзии вообще. Потомство будет чтить память обо мне не за то подлинно-ценное, что есть в моих писаниях, и что я один знаю в них, а за их мнимую и жалкую полезность для обиходных нужд, для грубых потребностей толпы." Михаил Гершензон. Избранное. Т. 1. Москва-Иерусалим: Gesharim, 2000, с. 39.

 Тогда уясняется, наконец, и смысл последней, 5-ой строфы, которую ты не приводишь,— а она  представляет собой антитезу предыдущей.

Веленью Божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно,         

И не оспоривай глупца. 

 "Откуда вдруг этот глупец?", - удивлялся Вересаев. "Загадочная, волнующая своею непонятностью строфа, совершенно не увязывающаяся со всем строем предыдущих строф". В.В.Вересаев. Загадочный Пушкин. М., 1999, с. 254

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Алексей Буров

Итак, Миша, Гершензон полагает, что слова Пушкина:

"...чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал."  написаны с горечью и презрением? написаны о "клевете"? И что потомство будет чтить, по  мнению Пушкина, память о нем не за подлинное, а за  "мнимую и жалкую полезность для обиходных нужд, для грубых потребностей толпы"?

Ну так в данном случае Гершензон, мягко говоря, не прав. Он просто совершенно игнорирует основную оппозицию Пушкина, которая никак не могла быть самим поэтом сведена к "обиходности" и к "грубым потребностям", а именно оппозицию "жестокого века" (то есть конкретно николаевского века) и  свободы, доброты, милосердия.

Поэтому я , вместе с Версаевым, считаю, что последняя строфа остается загадкой, никоим образом несводимой к попытке приписать Пушкину презрение к народам (в первом варианте были перечислены еще как минимум четыре, зачем бы это, если он их презирал?), и цинизм в отношении свободы, добра и милосердия. 

Эту реплику поддерживают: Александр Шевцов

Миша, можно, конечно, примкнуть к канонической, "школьной" трактовке: Пушкин воспевал добро, свободу и милосердие и в этом видел залог своего бессмертия в памяти народной. Но что-то останавливало - и не только М. Гершензона, автора самых глубоких книг о миросозерцании Пушкина ("Мудрость Пушкина", "Гольфстрем"). Надеюсь, ты доверяешь эстетическому чутью В. Набокова, и не только как писателя, но и исследователя, автора четырехтомного комментария к "Онегину" (опять-таки, лучшего во всей пушкиниане).  Так вот,  в комментарии к сороковой строфе  второй главы "Онегина" В. Набоков пишет:

 "В 1836 г. в одном из изящнейших произведений русской литературы Пушкин пародирует Державина — строфу за строфой — точно в такой же стихотворной манере. Первые четыре строфы написаны с иронической интонацией, но под маской высшего фиглярства Пушкин тайком протаскивает собственную правду. Как заметил Бурцев около тридцати лет назад в работе, которую я теперь не могу отыскать, следовало бы поставить эти строфы в кавычки. В последнем пушкинском четверостишии звучит печальный голос художника, отрекающегося от предыдущего подражания державинскому хвастовству. А последний стих, хоть и обращенный якобы к критикам, лукаво напоминает, что о своем бессмертии объявляют лишь одни глупцы".

Более  того,  еще задолго до своего комментария к "Евгению Онегину", в своем переводе пушкинского Exegi Monumentum  1943 г. (вошедшего в его книгу Three Russian poets, 1944), Набоков даже радикализировал гершензоновскую трактовку, причем не прибегая к дополнительным словам, выразив свое суждение  знаками препинания. Не только 4-ая строфа ("И долго буду тем любезен я народу..."), но все строфы "Памятника",  кроме последней, пятой, заключены в набоковском переводе в кавычки, указывая, что это не прямая речь Пушкина, а некий чуждый голос, грядущий "глас народа",  которому поэт отвечает, уже от своего имени, в пятой строфе.

Эту реплику поддерживают: Алексей Буров

"Народу" роль "правителей" всегда была ясна. (Ваш пункт №4 неверен.) Вот "интеллигенция" (как бы её ни называть) от большого ума пытается внести путаницу в ясные вещи. И Пушкин не исключение, к сожалению. 

Опять интеллигенция виновата, а народ, как всегда, безупречен... В чем же выражается это "ясное" представление народа о правителях? В 86% или как-то иначе?

Разве я говорю о вине? Или Вы хотите поговорить о вине? ("Вино какой страны Вы предпочитаете в это время дня?")

Я говорю не о вине, а о фактах. Факт в том, что интеллигенция занимается пропагандистским обеспечением существующего режима. Одни - явно и осознанно, в том числе ради выгоды, расхваливая власть. Другие - неосознанно, ругая "народ", рассказывая вариации на тему "народ достоин своего правительства" и поддерживая легенды о "86%".

Представление народа о правителях выражено пословицей "Подальше от начальства, поближе к кухне".