Все записи
05:48  /  7.10.15

5236просмотров

Ненависть по долгу и по любви

+T -
Поделиться:

Кого здесь любят?

Начальников не любят. Холуев презирают. Богатых не любят. Бедных презирают. Сильных уважают, но не любят. Слабых презирают. Шибко умных не любят. Над дураками смеются. Ворами возмущаются. Честным не верят, подозревают подвох. Улыбчивым не верят, чего они скалятся? Плачущим не верят - на жалость берут! Над здоровыми и пекущимися о своем здоровье насмехаются: "здоровенькими помрут". Больным и убогим подают, но не любят: чего они сели на нашу шею! 

Вопрос: кого же здесь любят? Неужели "безлюбовная страна"? (М. Цветаева).

Любят мертвых. Вот их хоронят с удовольствием. Надгробные речи, поминки, памятники, музеи. Проводы в мир иной  - любимое занятие народа.

Ненависть по долгу и по любви

А еще здесь любят ненавидеть. В позднюю советскую эпоху ненависть была могучим инструментом политики. Но то была ненависть по долгу, а постепенно она углубилась и теперь перешла в ненависть по любви. Это оксюморонное понятие точно передает преобладающее состояние души таких публицистов, как А. Проханов, А. Дугин, Д. Киселев, М. Леонтьев, да и подпевающих им поэтов. Если сравнить их с позднесоветскими публицистами-международниками, такими, как В. Зорин, М. Стуруа, Г. Боровик, то разница налицо. Конечно, мир капитализма и империализма и тогда подлежал разоблачению, но в этом не было ничего личного. Наоборот, международники подчеркивали свою личную нейтральность и объективность: они в целом относились к симпатией к "трудолюбивому" американскому народу, да и в отношении к правящим кругам не допускали эмоциональных выпадов. Они работали с идеями и идиомами - "класс", "капитализм", "социализм", "эксплуатация", "неравенство", "гонка вооружений". Отдельные персоны выступали только как примеры-воплощения этого безличного царства идей, не столько даже по Марксу, сколько по Платону: "трудящиеся", "люди доброй воли", "импералисты", "поджигатели войны"  и т.п.   Ненависть по долгу – это ничего личного, ни со стороны субъекта, ни по отношению к объекту.

Наоборот, ненависть по любви – это пламя, бушующее в крови, это желание испепелить – эмоционально, а по возможности и реально – врагов моей родины, а значит, и моих личных врагов. При этом Обама или Псаки, Порошенко или Яценко, Немцов или Ходорковский,  Макаревич или К. Собчак - не просто персонифицируют некие идеи, а становятся объектом личной ненависти. Это чувство столь же жгучее, страстное, как и любовь. Оно изыскивает все новые подтверждения своей правоты, кристаллизуя образ ненавистного человека из деталей его внешности и поведения ("обезьяна из джунглей"), даже из его имени ("псакнуть").

Всяки псаки кровавое любят меню

И России готовят майдана свинью, –

Вся надежда у псак на свинарник писак,

Вдохновлённых враньями свинеющих псак.

                        Юнна Мориц

По сути, такая ненависть по любви является вывороченной наизнанку любовью, столь же исступленной, как, скажем, одержимость Рогожина Настасьей Филипповной. Если спросить эту массу ненавидящих и проклинающих, что же они любят, они вряд ли смогут ответить, кроме как дежурными фразами о родине. Видимо, здесь любят именно ненавидеть, а ненависть – это тяжелый, изнуряющий труд, и у души не остается сил ни на что другое. 

Ненависть - это по сути главный ресурс политического режима, который установился в России с третьим сроком Путина, но достиг кульминации с захватом Крыма. Это психократия, режим, который правит не посредством идеологических или экономических рычагов, а путем нагнетания определенных психических состояний в обществе: массовой истерии, паранойи, хоррора, ненависти, страха, зависти, злорадства и т.д. Причем отрицательные эмоции резко преобладают, а ликование и радость выступают в основном в форме злорадства. Разумеется,  так было и при тоталитарных режимах  ХХ в., но все-таки и коммунизм, и фашизм были прежде всего идеократиями, т.е. правили посредством идей, овладевающих и сознанием, и подсознанием масс. Психократия играет с  психическим состоянием  нации, вычерпывая энергию эмоций, - другого ресурса, ни идейного, ни экономического, у государства уже не осталось.

Самоненависть

Главная трагедия России: за тысячу лет она так и не смогла себя полюбить. Той спокойной, домовитой любовью-заботой, которая и создает домашний уклад. У нее случаются припадки любви горячечной, неистовой, которая быстро остывает и сменяется обычной нелюбовью, страхом и раздражением.  У Гоголя в "Мертвых душах" видно, насколько он не любит Россию, не любит животно,  утробно всех этих Собакевичей, Ноздревых, Плюшкиных и Коробочек, Петрушек и Селифанов, всю это заскорузлую плоть,  мертвость, неподвижность, похабность и разухабистость, не любит до тошноты и тоски   - и вдруг, как бы в отместку себе за 300 страниц нелюбви   разражается двумя страницами любви припадочной, сумасшедшей, бесовски-одержимой. Так себя настроил, взвинтил, и видно, что и на этих-то страницах он любит не Россию, а свое вдохновение, свою якобы любовь к ней. Даже у Достоевского любовь к России – порывистая, сделанная, а вот сейчас возьму и полюблю, за все воздам, но этого порыва хватает не надолго, это как "миг последних содроганий", а вот ужас, болезнь, тоска – карамазовская, свидригайловская, ставрогинская – тянется долго и неотступно. 

Может быть, Россия слишком велика для любви, нет в ней соразмерности с человеком, который в ней обитает, она для него слишком абстрактна, "не своя".  Любят Россию в основном иностранцы: евреи, немцы, грузины, армяне, для них она как-то более явственна, поскольку на удалении как бы уменьшается, становится более обозримой и осязаемой (вот и Гоголь и Достоевский любили ее в основном из прекрасного далека). Собственно, русская государственность и двигалась в значительной степени этой иностранной (немецкой, еврейской, грузинской, татарской) любовью к России, которая наталкивалась на равнодушие к ней ее коренных обитателей. Но иностранная любовь – это все-таки скорее мечтательность и требовательность, я тебя люблю такой, какой вижу, стань такой, как я хочу. Домовитости и приятия в этой любви не было – было скорее чувство возвышенного и ужасного, смесь восторга и страха.

Россия не любит в себе даже того, чем больше всего гордится, - не любит своего языка, всегда предпочитая насаждать иностранные слова на место своих (и так повелось еще с древности – старославянский, болгарский язык, наполовину вытеснивший русский, потом тюркский, немецкий, французский, сейчас английский).  Она именно гордится, прокламирует свою величие, но  делает это натужно, как бы спохватившись и взвинтив себя до пафоса, потому что в глубине души  не любит себя и стыдится этого. А не любя себя, она не может полюбить и других, у нее нет опыта любви, который выносишь из отношений с собой и потом распространяешь на других ("полюби ближнего как самого себя"). Ее отношение к другим народам – смесь кичливости и зависимости, и чем больше она впадает в зависимость от других, тем больше им дерзит. 

Комментировать Всего 4 комментария

Любовь к России всплывает в любви к провинции, к глуши. Арина Родионовна, странная любовь Лермонтова, "Записки охотника" Тургенева, все толстовство Толстого, деревенская нота Шукшина и идиллии деревенщиков, часто мечтательно поминаемое "к тетке, в глушь, в Саратов". А вот образ города это нечто враждебное, дурное, тяжкое. Гоголь выпадает из этого ряда? Нет, просто дорогие его сердцу сёла были в Малороссии.

Эту реплику поддерживают: Сергей Любимов, Михаил Эпштейн

Да, и Бродский туда же: 

Если ж выпало в империи родиться,

Лучше жить в глухой провинции, у моря. 

Глушь, да еще и с морем. Вообще мечта. Тут и паломничества в Коктебель, и крымнаш. 

Здорово. Во многом перекликается с редакционной статьей Ускова, особенно в части Любви к мертвым и восхваления их.